Клеймёный

Время публикации: 07.06.2018 10:52 | Последнее обновление: 07.06.2018 12:12

Ред.: Этот текст ждал своего часа на Chess-News дольше, чем любой другой. Соблазн опубликовать его появился несколько лет назад - к десятилетию со дня его первого выхода в свет. По-охотничьи притаившись, мы стали ждать наиболее подходящего момента для выстрела, пока не поняли, что таким моментом может быть любой. Для русскоязычных читателей, - а к ним в первую очередь обращался Генна Сосонко, - тема, которую мы затронули в предыдущей публикации, особенно актуальна сегодня.


* * *

В фойе шахматного Клуба имени Чигорина в Петербурге испокон веков висят фотографии чемпионов. В 1976 году со стенда исчезла фотография Виктора Корчного: трехкратный чемпион города попросил политическое убежище на Западе. Но пятью годами раньше с того же стенда исчезла другая фотография – чемпиона Ленинграда 1966 года.

Из тех, кто знал его, кто-то умер, кто-то уехал, а у живущих хватает своих забот, чтобы вспоминать о мелькнувшей когда-то на шахматном небосклоне звездочке, с именем которой связаны какие-то скандальные истории.

Мои друзья искренне советовали темы этой вообще не касаться. «Что бы и как бы ты ни написал, - говорили они, - тебе не избежать разгневанных реакций, яростных нападок; в лучшем случае - иронических улыбок или недоуменного поднятия плеч. Да и шахматист ведь он был не ахти какой, ну, сильный мастер, но таких были ведь десятки, если не сотни, а то что жестоко был наказан при советской власти, так я десятки законов того времени назову не менее жестоких, у каждого государства ведь свои законы».

Я сказал себе, что они правы. Тяжело браться за что-либо, чувствуя себя заранее обреченным на поражение. Действительно, какой ни взял бы автор тон: трагичный ли, ироничный, презрительный, шутливый, сочувствующий или осуждающий, всё будет плоско, неверно, двусмысленно.

Уже почти отказавшись от замысла, я вспомнил неожиданно Тони Майлса на турнире в Тилбурге в 1985 году, игравшего из-за болей в спине лежа на массажном столике. Он подумывал тогда о том, чтобы выбыть из турнира, но сказал себе: «Есть мало вещей, вызывающих во мне такое вдохновение, как вершина, требующая преодоления. Впрочем, нет, есть что-то, вызывающее еще большее вдохновение. Это - неприступная вершина».

И я решил написать о Жене Рубане, о его трагической судьбе.

Минск. 1957 год. Спартакиада Дворцов и Домов пионеров Белоруссии. Столице республики предоставлено право выступать в этом соревновании двумя командами, и тренеры из других городов настояли на том, чтобы обе столичные команды играли между собой в первом туре.

«Так, - сказал детям на собрании тренер, - вторая команда ложится первой со счетом 0:4, ну, в крайнем случае, 0.5:3.5. Все уяснили?»

На первой доске за вторую команду Минска играл тринадцатилетний Алик Капенгут. Полностью переиграв своего соперника, Капенгут остался с лишней фигурой и, насладившись моральной победой, демонстративно подставил ладью... Рядом с ним за команду Гродно играл мальчик, видевший всё происшедшее.

«Ну что, приказали сплавить?» – саркастично улыбнулся он. Свою партию мальчик, кареглазый шатен в больших очках, выиграл, так же как и шесть последующих, показав стопроцентный результат на первой доске.

Это был Женя Рубан.

Через два года на командном юношеском чемпионате страны в Риге в 1959 году Рубан играл на второй доске за команду Белоруссии. Я играл тогда за команду Ленинграда, но Рубана не запомнил и уж тем более не знал, чем закончилось для него лично это соревнование. У Жени возник конфликт с тренерами, которые расценили его поздние вечерние возвращения и независимую манеру поведения как нарушение спортивного режима и ходатайствовали перед судейской коллегией о снятии его с соревнований. Под термином «нарушение спортивного режима» в советское время понималось, как правило, пьянство или индивидуальная манера поведения, не вписывавшаяся в нормы, считавшиеся общепринятыми. Рубана дисквалифицировали на год.

Эта дисквалификация не стала последней в его жизни. Он мог загулять, послать подальше придирчивого, надоедливого судью, высказать свое мнение: он был остр на язык и за словом в карман не лез никогда. При просмотре таблиц того времени в графе рядом с его фамилией вдруг натыкаешься на означающий поражение минус, за которым, без всякого сомнения, скрывается та или иная история. Но все истории, выговоры и дисквалификации в его жизни кажутся детской забавой по сравнению с той, главной, которая ему еще предстояла.

Фамилия Рубан может быть и русской, и белорусской, и еврейской. В его внешности было что-то еврейское, но сам он утверждал, что к еврейству не имеет никакого отношения. «Мои родители – самых простых хохляцких кровей…» – говорил он. Альберт Капенгут вспоминает, что когда Рубан, приехав в Минск, спрашивал у его отца, историка по профессии, имеет ли ему смысл поступать на исторический факультет, тот, обманутый внешностью Рубана, начал говорить что-то о возможных трудностях при поступлении. Женя сразу всё понял и смутился: «Вы знаете, я - русский…»

Учиться в университете Рубану не пришлось: его взяли в армию. Хотя Женя играл в шахматы в армейских соревнованиях, мастером он так и не стал, и казалось, так и растворится в огромном резервуаре способных, когда-то подававших надежды шахматистов.

Его судьбу полностью переменил приезд в Ленинград. Шесть лет, которые Рубан провел в этом городе, оказались самыми счастливыми в его жизни. И самыми трагичными.

Он приехал в Ленинград в 1965 году и поступил на философский факультет университета. В Ленинграде же и началась его настоящая шахматная карьера. Он выигрывает четвертьфинал первенства города, выполняет мастерскую норму в полуфинале, а в финале становится чемпионом. Я играл в том первенстве 1966 года (и проиграл ему), и помню его очень хорошо.

Рубан приходил на партии всегда в костюме, подтянутый, собранный и торжественный. В нем было что-то от провинциального парня, способного, энергичного, приехавшего в большой город завоевывать его и – завоевавшего.

Вспоминая сейчас те ленинградские годы, вижу его всегда ироничным, саркастичным, порой язвительным и циничным. Я не очень-то долюбливал его.

Он выглядел каким-то многозначительным, в то же время расплывчатым, недоговоренным.

После того как он выиграл этот чемпионат, он изменился, стал более уверенным в себе, более высокомерным, где-то почувствовал себя звездой. Мог зайти в Клуб при полном параде, когда и при бабочке.

В его манерах было что-то кошачье, лицом он походил на какую-то большую птицу, на филина. Пристальный взгляд круглых глаз только усиливал это впечатление. На его лице постоянно блуждала улыбка; во время партии он, задумавшись, любил характерным движением руки оглаживать бородку. Это было необычно: мало кто из мужчин, особенно молодых, носил тогда бороду.

Он любил порассуждать, переплетая идеи и образы и переходя с одной темы на другую, был многоречив, начиная фразу, многозначительно улыбался, предоставляя право собеседнику додумать мысль или высказать ее самому.

Мог съязвить по чьему-либо поводу и умно, с подковыркой съязвить. И всё это - с милой улыбкой. Нет, не могу сказать, что я любил Женю Рубана.

Кое-кто вспоминает, что он был очень эрудирован и начитан, мне так не казалось; скорее всего, причиной непонимания этой эрудиции и невозможности оценить ее тогда был я сам.

Конечно, мы говорили иногда о том, о сем, но я не помню, чтобы наши разговоры поднимались выше обычной болтовни. Как ни напрягаю память, не могу вспомнить ни одной серьезной беседы с Рубаном, за исключением разве одного, неизвестно почему затеянного в фойе Чигоринского Клуба разговора о Распутине, который, как известно, учил, что нужно погрязнуть в грехе, чтобы познать экстаз раскаяния.

Да в другой раз, когда мы столкнулись нос к носу на Невском, он начал вдруг говорить о Байроне, которого читал тогда, о его жизни. Попалась ли ему тогда на глаза байроновская строка: Меня ты наделило, Время, судьбой нелегкою…

Когда он приехал в Ленинград, я закончил уже университет и работал в Чигоринском Клубе на улице Желябова, как называлась тогда Большая Конюшенная.

Декабрьским днем 1966 года в Клубе раздался телефонный звонок. Я снял трубку. «С вами говорят из Таврического Дворца, - произнес голос на другом конце провода, - скоро Новый Год, и у нас, как всегда, Елка. С танцами, музыкой, лотереей, играми, ну и, конечно, с Дедом Морозом и Снегурочкой. В этом году мы решили устроить что-нибудь шахматное. Сначала думали о сеансе одновременной игры, но это может продлиться довольно долго, да и дело это в общем скучное. Кстати, - продолжал мой собеседник, - сколько стоит сеанс одновременной игры?»

Я стал объяснять, что путевка может быть сдвоенная – лекция и сеанс. В этом случае сумма, выплачиваемая мастеру, составляет двадцать рублей, ну а ежели только сеанс, то гонорар сокращается наполовину. Еще не зная, как повернется дело, я рекомендовал сеанс с лекцией, ссылаясь на то, что словесное общение с аудиторией очень, очень оживляет мероприятие.

«Ну, лекция детям ни к чему, - заметил голос, - у нас другая задумка: в течение часа-полутора просто поиграть в шахматы с малышами. Я думаю, что это можно приравнять к стоимости сеанса одновременной игры. Речь идет обо всем периоде каникул с 30 декабря по 10 января, так что всего - двенадцать елок. Но дети живут ведь в мире сказки, поэтому мы решили, что мастер должен будет играть свои партии в шкуре медведя, так что ему придется попотеть, - засмеялся мой собеседник. - Что вы думаете об этом?»

Я работал тогда тренером-методистом и, хотя формально должен был спросить разрешения у директора Клуба Наума Антоновича Ходорова, счел елочные сто двадцать рублей своими. Неписаным правом на все безымянные сеансы и лекции, запросы на которые приходили в Клуб, обладал тренер-методист. До меня на этой должности работал Семен Абрамович Фурман, логично предпочитавший лекции с сеансами одинарным выступлениям, давая повод местным острякам петь на мотив популярного тогда марша Космонавтов: «Заправлены в планшетку путевки и наряды и Фурман уточняет в последний раз маршрут».

Ну что с того, думал я тогда - полтора часа в шкуре медведя, зато двенадцать выступлений. К тому же я знал уже из опыта, что помимо Снегурочки на новогодних детских праздниках бывает немало Снежинок, зачастую, а можно сказать и почти всегда более привлекательных, чем Снегурочка сама.

«Тут, Наум Антонович, из какого-то Дворца звонили, - начал я развязно-бодрым тоном, которым имел обыкновение разговаривать с директором, - у них что-то там сеансовое намечается, я оформлю, когда заявка придет, а с календарем на следующий месяц какая-то неувязка получается, я только что из Спорткомитета, там сказали, что в типографии непредвиденная задержка произошла, так что
завтра...»

«Ты, Геннадий, мне яйца не крути, - прервал меня Наум Антонович фразой, которую нередко употреблял с подчиненными, невзирая на их пол. (Заведующая отделом спорта во Дворце пионеров, следующего места моей работы, Зоя Петровна, средних лет женщина, тоже нередко пользовалась ею). Сегодня уже пятое декабря, и посетители жалуются, что до сих пор на дверях Клуба ноябрьский план мероприятий висит, - продолжал Ходоров. - К тому же я только что звонил в Комитет, и мне сказали, что календарь у них уже три дня как в проходной валяется, и почему-то никто его не забирает».

У директора Клуба, полковника в отставке Наума Антоновича Ходорова был сын, тоже Геннадий, и я думаю, что при моем поступлении на работу этот факт сыграл решающую роль: дома - Геннадий и на работе - Геннадий, здесь и запоминать ничего не надо.

Наум Антонович Ходоров был тем известным типом советского руководителя, который за версту чует, что хочет начальство и действует исходя из этого. Обладая хорошей памятью, он был мастером устного рассказа, импровизации, являя собой этакого барона Мюнгхаузена, прибывшего в страну Советов и прекрасно там прижившегося. Шахматы он любил, и когда к нему приходил старинный приятель его, тоже отставной военный, старик с густыми седыми бровями, Наум Антонович запирался с ним в директорском кабинете и не откликался ни на стук, ни на телефонные звонки, пока они не кончали партии, игравшейся его любимыми утяжеленными фигурами.

Я уезжал тогда время от времени на соревнования или сборы, и конечно, Ходоров не был доволен моим отсутствием на работе.

«Да ты только что целый месяц где-то пропадал, как я тебя могу снова отпустить?» - качал головой Наум Антонович, читая официальное приглашение из Латвийского Спорткомитета на сбор с гроссмейстером Талем М.Н.

«Так ведь Таль, - говорил я, - к тому же я и замену подыскал: хоть и кандидат в мастера, но исполнительный, добросовестный, да и зовут – Геннадий, так что вам и привыкать не надо будет». При этих словах я вводил в директорский кабинет приятеля, жившего в доме напротив в Басковом переулке. Он стал заменять меня во время моих частых отлучек, поэтому было логично, что когда я в 1972 году уехал в вечную, как тогда казалось, командировку, Геннадий Ефимович Несис окончательно вступил на пост тренера-методиста.

В последний раз я видел Ходорова за несколько дней до моей эмиграции из России в сквере у Казанского собора: по понятной причине Наум Антонович не хотел видеться со мной в стенах Клуба. «Да, - протянул он задумчиво, - ты ведь через четыре дня на Западе будешь. Ты же Брауном сможешь бриться с двойной головкой, это знаешь ли…»

Но в декабре 1966 года до моей эмиграции оставалось еще пять с половиной лет, и Ходоров, обычно не интересовавшийся заявками на выступления, неожиданно спросил: «А что там еще за сеансы?» Несмотря на мои сбивчивые объяснения, он сразу уловил существо дела. «Знаешь что, - сказал он, - у тебя будут еще сеансы, а вот Женя Рубан на студенческую стипендию живет, ему эти деньги нужнее, надо оформить все выступления на Женю». Я без особого энтузиазма встретил предложение Ходорова, но возражать было нечего, и я - не в последний раз в жизни - познал на собственном опыте народную мудрость о шкуре неубитого медведя.

Считается, что любовь к деньгам – корень всех бед, но то же можно сказать и об их отсутствии. Действительно, Рубан постоянно нуждался. Он жил в студенческом общежитии, стипендию получал тридцать два рубля, потом тридцать пять. Прожить на такие деньги было невозможно, и, даже получая время от времени что-то от шахмат, Рубан всегда и во всем вынужден был ограничивать себя.

Альберт Капенгут играл с ним в 1965 году в турнире в Вильнюсе. Он вспоминает, что на том турнире выдавались талоны на питание на сумму два с половиной рубля в день, но Женя Рубан предпочитал менять эти талоны на деньги, перебиваясь целый день кефиром с булочкой. Литва для жителя Белоруссии, да и Москвы и Ленинграда была малой заграницей, и в Вильнюсе в букинистических магазинах можно было купить тогда немало книг, которых попросту не могло быть в метрополии. Рубан покупал книги и читал ночи напролет. Философов: Бердяева, Шестова, Ильина… Но и не только философов, читал всё, много и жадно.

Не знаю, на что пошли деньги, полученные за игру в шкуре медведя в Таврическом Дворце, но уже тогда Женя начал выпивать. В осенние месяцы в Чигоринском Клубе по воскресеньям проводилось командное первенство вузов, и, случалось, он приходил к началу тура, плохо держась на ногах: субботние праздники в общежитии не заканчивались рано. В таких случаях кто-то из запасных участников команды немедленно посылался за пивом, либо Женя, если позволяло время, сам удалялся на опохмел. Играл он и с перепоя сильно.

На полуфинал первенства страны в 1966 году Рубан прибыл после сильнейшего загула и поначалу попросту приходил в себя: первые четыре партии он проиграл. Такой старт может сломать любого оптимиста, пессимисты же задумываются о целесообразности продолжения шахматной карьеры, а то и о смысле жизни вообще. Рубан продолжал играть как ни в чем не бывало и в итоге разделил четвертое место в соревновании, не добрав только пол-очка до выхода в финал чемпионата страны.

В следующем году в Ростове на Дону он играл во всесоюзном турнире молодых мастеров. Впервые очутившись в такой сильной компании, Рубан чувствовал себя достаточно уверенно: набрал плюс два. Он хорошо использовал инициативу, играл очень ясно и логично, и, как это нередко бывает у шахматистов классического стиля, результаты белыми фигурами были у него намного выше. Так и в Ростове он выиграл белыми все партии, но черными сделал только одну ничью.

Обладая дебютной эрудицией, он умело использовал преимущество в пространстве. Вероятно, это было влияние Исаака Ефремовича Болеславского, пользовавшегося безоговорочным авторитетом в Белоруссии. В шестидесятых годах у самого мэтра дома нередко собирались сильнейшие шахматисты республики, обсуждая теоретические проблемы и занимаясь дебютными исследованиями. Бывал на этих встречах и Рубан.

Для его игры были характерны прагматизм и прекрасное использование наигранных схем. Не случайно в том же Ростове среди молодых мастеров бытовало выражение «он сидит у меня на схеме». Если к этим качествам добавить еще довольно высокую эндшпильную технику, здравый смысл в сочетании с волей к победе, то можно сказать, что Рубан был тогда сильным мастером с хорошими перспективами.

Вот как вспоминает Рубана того времени участник турнира в Ростове на Дону Лев Альбурт: «Жене было уже двадцать пять лет, и на фоне более молодых участников турнира он выглядел сравнительно взрослым человеком. В больших роговых очках, при бороде, с проникновенным взглядом карих глаз, он был харизматической личностью, что чувствовали все, кто с ним сталкивался. Известно, чем мы занимались во время турниров в то время: постоянные свидания, встречи, девочки, телефонные звонки... Когда я заговаривал с Женей на эту тему, он смотрел на всё это свысока, посмеиваясь, как старший, опытный человек, для которого всё это давно пройдено и давно известно».

Всесоюзный турнир молодых мастеров, в котором играл Рубан, был одним из соревнований, проводившихся тогда в стране ежегодно, и в таблицах этих турниров можно найти немало имен шахматистов, многие из которых стали сильными гроссмейстерами. Из того поколения можно назвать: Льва Альбурта, Бориса Гулько, Романа Джинджихашвили, Владимира Тукмакова, Юрия Разуваева, Виктора Купрейчика - список этот далеко не полный. К другим, не игравшим тогда слабее завоевавших высшее звание,  судьба была менее благосклонна, и они так и остались мастерами: Михаил Подгаец, например, или Альберт Капенгут.

Кто-то навсегда оставил шахматы, уйдя в науку, в медицину или просто, растворившись в жизни, исчез с шахматного горизонта. Но даже на их фоне судьба Евгения Рубана выделяется своей необычностью.

Когда в 1970 году Рубан оканчивал университет, он пытался фиктивно жениться. Для того чтобы остаться в Ленинграде, была необходима прописка. Сноска для иностранцев: propiska – запись в паспорте, дававшая разрешение на проживание в больших городах, в Москве и Ленинграде в первую очередь.

Формула была простой: «жених» платит «невесте» обусловленную сумму, они регистрируют брак, и «невеста» уже как законная жена прописывает его у себя. Конечно, «муж» устраивается как-то иначе, но получает право на проживание. После чего «супруги» расходятся.
Из этой затеи у Рубана ничего не получилось. Неудачей кончилась и попытка устроить его на работу в Дом офицеров. Рубан пришел на встречу, опоздав едва ли не на час, вел себя высокомерно, оставив странное неприятное впечатление.

Лев Альбурт вспоминает, что уже после окончания философского факультета Рубан приезжал в Одессу: «Я пытался помочь ему устроиться в аспирантуру Университета, а Тукмаков – Технологического института; студенческие команды нуждались в сильных спортсменах, а Женя был ведь сильным мастером. Но он внезапно исчез, а через некоторое время мы узнали, что он принят в аспирантуру в Ленинграде».

Одно из моих последних воспоминаний о нем. Ранняя весна 1970 года. Я – дома, в комнате коммунальной квартиры на Басковом. Продавленная оттоманка, радио, тихо бубнящее что-то о предстоящей великой дате – столетней годовщине со дня рождения Ленина. Я перелистываю какой-то журнал, кажется «Юность». Вдруг где-то на втором плане слышу голос ведущей: «А сейчас мы с вами находимся в главном здании Университета, коридоры которого помнят молодого Ульянова. У микрофона - выпускник философского факультета, мастер спорта по шахматам Евгений Рубан. Женя, не могли бы вы сказать, что значит для вас имя Ленина, что вам наиболее дорого из наследия основателя социалистического государства, юбилей которого мы готовимся встретить?»

Я оставил журнал и, крутанув рычажок радио, достал сигарету из пачки «Памира», крепких и ужасного качества, зато самых дешевых сигарет в Ленинграде в то время. «Ну, что я могу сказать, - услышал я знакомый баритон, - имя Ленина – это особое имя. Его вклад в философию огромен; книги Ленина у меня всегда под рукой, и не будет преувеличением сказать, что я ложусь спать и встаю, советуясь с Владимиром Ильичем. Ленин для всех нас...»

Через пару дней мы встретились в Клубе.

«Слышал тебя по радио», - сказал я.

«Ну и как?» – метнул Женя острый улыбчивый взор.

«Мебельная фабрика приступила к выпуску трехспальной кровати для молодоженов – «Ленин всегда с нами» - еще лучше вписалось бы в твой рассказ».

Юбилейная дата приближалась, и стремительно росло число анекдотов на ленинскую тему.

«А для таких рассказчиков есть и другой: объявлен конкурс на лучший анекдот в честь ленинского юбилея. Первая премия – встреча с юбиляром, вторая – пять лет казенного содержания, третья – путевка по ленинским местам в Сибири, Красноярск и так далее...» - не остался в долгу Рубан, не подозревая еще, что через год с небольшим ему самому придется отправиться по этой путевке.

Белой ленинградской ночью в скверике недалеко от станции метро «Московские Ворота» Женя Рубан встретился с молодым слесарем Кировского завода. Бутылка водки, плавленый сырок. Стал склонять рабочего к сексу, предлагая тому десятку. Рабочий, по какой-то причине давно не получавший зарплату, в деньгах нуждался. Было совсем светло, и поздние посетители садика, возмутившись столь откровенным зрелищем, стали призывать молодых людей к порядку. Молодые люди не угомонились, по пьяной лавочке послали увещевателей подальше. Те вызвали милицию.

По поводу того, что произошло в милицейском фургончике, показания расходятся. Некоторые утверждают, что Женя предлагал милиционерам закончить дело полюбовно не только в переносном, но и в прямом смысле, другие рассказывали, что слесарь требовал от Рубана обещанный червонец, а Рубан отвечал ему, что слесарь даже не кончил, и он ничего не почувствовал. Слесарь в свою очередь оправдывался тем, что ему помешали милиционеры, в ответ на что Женя советовал слесарю, что и деньги в таком случае он должен получить с милиционеров. Не знаю, какая версия соответствует действительности, думаю, что вторая более правдоподобна, и диалог между Рубаном и слесарем не апокриф. Тем более что кто-то присутствовал на заседании суда и рассказал об услышанном там своему приятелю: читай - всему городу.

Абсолютную правду восстановить три с лишним десятка лет спустя едва ли представляется возможным: где эти милиционеры? где слесарь Кировского завода? Вряд ли можно разыскать сейчас это дело в архивах: оно ведь не относилось к числу тех, на грифе которых был выведена грозная фраза: «хранить вечно».

В дальнейшем судьбы подследственных разделились. Слесарь покаялся, сказал, что всему виной водка, что такого никогда больше не повторится, и был взят на поруки, в то время как Женя ударился в амбицию; вступая в дискуссии со следователями, он ссылался на Сократа, древних греков, говорил о терпимом отношении к гомосексуализму высших слоев древнегреческого общества, что эротическое отношение к юношам имело и своеобразный интеллектуальный характер, цитировал Платона. Приводил в примеры Леонардо да Винчи и Марселя Пруста, но следователям было всё равно, что делали древние греки, а Марселя Пруста они не читали.

Судьи никогда, ни в какие времена не любили философов, вступающих с ними в полемику. Не любили высокомерных, ироничных, пытающихся им что-то объяснить, заставляющих думать. Ни Сократ, ни Тот, чьим именем названа одна из основных религий мира, таким своим поведением на суде не смягчили себе приговора. Не смягчил его и Оскар Уайльд, знавший, чем грозит предъявленное ему обвинение, но решивший, будучи более образованным и остроумным, чем судьи, что сможет защищаться своими язвительными афоризмами.

В случае раскаяния дело Рубана могли бы тоже спустить на тормозах, его тоже могли бы взять на поруки или, на худой конец, квалифицировать содеянное как мелкое хулиганство. Но он продолжал гнуть свою линию, и маховик раскрутился; остановить его могло только какое-то веское приказание сверху, но такого приказания не последовало.

В порядке вещей было то, что его судили не за образ жизни, который он вел и упорно защищал на следствии и в суде, а за хулиганство. Власти вообще старались пореже применять 121 статью и употреблять слово «гомосексуализм», делая это только в исключительных случаях. Но замалчивание гомосексуализма в Советском Союзе не отменяло его.

На суде Рубан говорил о профессоре, с кем впервые, находясь в бедственном материальном положении, приобрел опыт мужского секса, говорил и что совсем не жалеет об этом, потому что таким образом узнал, кто он сам есть в действительности. Он не признал свою вину и, в отличие от раскаявшегося слесаря, прощения не просил. В последнем слове он, по рассказам свидетелей, заявил: «Я благодарен Советскому Суду, посылающему меня в лагерь, там такие люди, как я нужны!»

Ему дали на полную катушку: четыре года по статье «Хулиганские действия, отягощенные крайним цинизмом».

Когда Рубана арестовали, по городу поползли слухи, что его взяли за «политику» и, мстя за это, шьют дело по бытовой статье. Это не соответствовало истине. Знаю доподлинно, что он читал и давал читать другим изданные за пределами Советского Союза книги, содержание которых подходило под статью антисоветская пропаганда и агитация, но никогда не подписывал писем протеста, не малевал антисоветских лозунгов на Клодтовских конях и не встречался с иностранными корреспондентами. Хотя и нет никакого сомнения, какие чувства к власти испытывал человек, много читавший и любивший других философов, а не только разрешенного и навязшего в зубах Маркса, диссидентом он не был. Но даже не будучи диссидентом в прямом смысле этого слова, он являлся таковым по существу. Ведь главным и решающим в определении преступления инакомыслящих было именно это «инако»: всякий инако думающий, инако пишущий, инако действующий или инако любящий по определению представлял опасность для страны, где всё должно было всеми делаться одинаково.

Известие о суде над Рубаном и суровом приговоре вызвали в шахматной среде самые разные реакции.

Вспоминаю, как Ходоров держал длинную речь, изобиловавшую историческими ссылками и примерами из собственной жизни: «Видишь ли, в чем дело, Геннадий, - начал он лекцию на тему о мужской любви, – такое встречалось еще у аркадских пастухов. За Женю Рубана же беспокоиться не следует. В лагере Жене только лучше будет, - утверждал Наум Антонович, - такие люди там не работают, за них всё другие делают, а они известно чем расплачиваются. Так что, пустили щуку в пруд. Дело это не такое уж необычное. Вот я помню служил на Полтавщине в 36 году, у нас в обозе был паренек, смазливый такой, Грицко звали, и можешь себе представить, однажды уже после отбоя…»

Но не все были настроены на фривольный лад. Льву Альбурту, ушедшему в 1979 году на Запад, дело Рубана виделось в другом свете: «Слухи о поведении Жени на суде, жестокий приговор ему ошеломили и взбудоражили меня и мое окружение, оказали влияние на наше мировосприятие. Думая потом о моем собственном пути в эмиграцию, я понял, что его судьба была одним из толчков, после которого я задумался о том, в какой стране живу. Это стало для меня в каком-то смысле маслом, пролитым булгаковской Аннушкой, после чего всё началось и завертелось. Это самое масло положило начало целому ряду событий, последствия которых невозможно было предвидеть. Началась какая-то чертовщина. Так и случай с Рубаном, получивший огласку в шахматной среде, взбудоражил умы, и вместе с начавшейся в те годы эмиграцией из Советского Союза, а потом бегством Корчного и других шахматистов, раскачал незыблемый, казалось бы, монолит советской шахматной школы, а потом и всей системы».

Прошло несколько лет после его ареста. И хотя суд над ним стал постепенно забываться, время от времени имя Рубана всплывало в разговорах, в шутках.

«Я Рубаном встану», - нередко восклицали в те времена шахматисты за анализом, собираясь защищать бесперспективную, пассивную позицию. Это выражение бытовало несколько лет, но потом умерло, как и большинство выражений на злобу дня: приходит новое поколение, с собственным языком и с новым жаргоном и ассоциациями, которые неизбежно ждет та же участь.

Говоря о годах, проведенных им в неволе, хорошо бы ограничиться скороговоркой, или поступить, как это сделал Людовик Четырнадцатый, распорядившийся о специальном издании классических авторов для своего наследника, выпустив острые, опасные, с его точки зрения, места. Написать так об этих годах Рубана, значило бы поступиться правдой, ставшей для него тяжкой, мучительной, порой невыносимой.

Тюрьма и лагерь перетряхивают иерархию. В лагере общего режима не было больше аспиранта философского факультета университета, талантливого шахматного мастера и чемпиона Ленинграда; был только заключенный Рубан Е.Н., и каждый знал, за что он очутился в лагере, и в этой лагерной иерархии он очутился на самой низшей ступени. Произнося последние, полные бравады слова на суде, понимал ли Рубан, что ему предстоит в лагере? Ведь одно дело проводить время с университетским профессором или в скверике со своим одноразовым партнером, совсем другое, став абсолютным парией, служить предметом забавы и издевательств нередко десятков человек на дню.

Педерастами (они же козлы, петухи и гребни) в лагере считают только пассивных гомосексуалистов. Активный гомосексуалист не является таковым в лагерном значении этого слова. Женя Рубан не принадлежал к активным гомосексуалистам.

Девичья – место под нарами, где живут пассивные педерасты. Презрительные клички их – баба, курочка, пеструшка, дашка, пидовка, зойка. Каждый такой человек обязан безотказно сексуально обслуживать любого желающего, имея в день десятки партнеров, если, конечно, не является исключительной собственностью привилегированной группы из 5-10 мужчин. Вступившегося за такого «пидора» или рискнувшего дружить с ним, самого ждет та же судьба.

Эдуард Кузнецов, проведший не один год в мордовских лагерях, вспоминал, что «быть активным педерастом – это такая заурядная норма, что для них даже и особого названия нет. Лишь наиболее страстных приверженцев однополой любви зовут «козлятниками», «петушатниками», «глиномесами» или «печниками» – насмешливо, пренебрежительно, иронически или почтительно. Но никогда – презрительно. Иное дело «пидер», «козел» или «петух». Эти суровые лагерные оскорбления давно покинули лагерную зону и нашли свое место в газете, в эфире, на телевидении и в кино постсоветской России, и многие, употребляя их, даже не задумываются об их происхождении и смысле. В то время как в лагере человек, которого назвали «козлом», должен потребовать веских доказательств, в противном случае оскорбление должно быть смыто кровью. «Козел» должен жить отдельно ото всех, а если и в общем бараке или в камере, то где-нибудь в уголку, у параши. Его кружка-ложка помечены дыркой. «Козла», посмевшего выдать себя за простого «мужика», бьют нещадно, но не до смерти, но если он «канал по первому кругу», то есть прикидывался блатным и ел-пил из одной с ворами миски-кружки, жизнь его под большим вопросом: сотрапезничество с «козлом» – пятно на воровской репутации, и, не будучи смыто кровью, может стоить жизни самому вору. «Козел» – безгласное, бесправное орудие удовлетворения сексуальных потребностей, и только в эти минуты прикосновение к нему не оскверняет: днем он – пария, неприкасаемый».

Андрей Амальрик, сидевший в то же время, что и Рубан, правда, по политической 190 статье, вспоминал, что в оперчасти был список пассивных педерастов – время от времени самых заметных отправляли в другие лагеря, впрочем, их там сразу распознавали. Пишет и о том, что «активные вели себя по-разному: кто постарше говорили, что ж, мол, поделаешь, человеческая природа несовершенна, молодые – в духе времени – хвастались этим».

Геннадий Трифонов, также как и Евгений Рубан получивший четыре года и отбывавший срок по 121 статье, направил в Литературную газету письмо, которое, разумеется, никогда не было опубликовано, но оказалось на Западе.

Он писал: «Администрация мест лишения свободы, основываясь на общегосударственной концепции «отношения» к гомосексуалистам, оставляет без всякого внимания их жалобы, позволяя другим заключенным беспрепятственно мучить нас. Подавляющее большинство гомосексуалистов (если только они не молоды, не привлекательны и не подонки по натуре) вынуждены питаться пищевыми отбросами на помойках, им запрещено подходить к общим столам в лагерных столовых, в тюрьмах они вообще голодают. Я, например, за три месяца предварительного следствия – пока меня перебрасывали из камеры в камеру, где я жестоко избивался заключенными и спал на цементном полу по получасу в сутки – не ел что-то около полутора месяцев горячей пищи вообще».

Но об этом достаточно. Марк Тулий Цицерон нередко заканчивает так главки своего повествования: но об этом достаточно. Говоря об обстоятельствах жизненного пути Жени Рубана, здесь и там хочется применить эти, двухтысячелетней давности слова римского философа: об этом достаточно.

Полный срок Рубан не отсидел: его отправили на «химию». Это была одна из форм советской пенитенциарной системы, означавшая ссылку на поселение, зачастую после лагерного срока или с заменой последнего периода пребывания в лагере, как и было в случае с Рубаном. Конечно, эта форма полусвободы была в то же время только другой формой неволи, с обязательным прикреплением к месту работы, которую, как и, разумеется, место проживания, нельзя было менять без разрешения властей.

Рассказ гроссмейстера, давно живущего вне пределов России, в те годы просто советского мастера N: «Я учился в Томске в аспирантуре, когда в городе неожиданно появился Женя Рубан. До этого я видел его мельком на каком-то соревновании, но по-настоящему знакомы мы не были. Выглядел он неважно, одет был очень плохо, в Томск прибыл на «химию». Сначала мы просто встречались, иногда болтали, играли блиц. Женя не скрывал того, что недавно отбыл срок в лагере, куда попал, с его слов, по пьяному делу. Однажды он попросил меня переговорить с руководителем моей диссертационной работы с тем, чтобы помочь ему устроиться на преподавательскую работу в университет, что я и сделал.

С Рубаном встретились мой шеф и ректор университета; в ходе разговора выяснились действительные причины его заключения. «Что же ты меня так подставил, кого ты нам рекомендовал?» - отчитывал меня шеф после этой беседы. Приговор ректора был окончательным: «Человека с такими наклонностями нельзя на пушечный выстрел подпускать к студенчеству».

Когда срок кончился, Рубан вернулся в Белоруссию и снова начал играть в турнирах. Его лишили мастерского звания, но не дисквалифицировали, ведь дисквалификация предусматривает объяснение – за что; а такое, такое нельзя было написать ни в каком приказе. Его просто расстригли, сняв мастерское звание; только поп-расстрига все-таки остается попом, в то время как Женя Рубан лишился звания навсегда.

Официально, однако, он не был дисквалифицирован, и не разрешить Рубану играть в первенстве республики начальство тоже не решилось. Поэтому был принят нелепый компромисс: к участию в чемпионате Белоруссии жителя города Гродно допустить, но вне конкурса. Опередив занявшего второе место мастера Веремейчика на пол-очка, Рубан выиграл это первенство. Заседание федерации республики после этой победы было бурным. Многие склонялись к тому, чтобы присвоить Рубану звание чемпиона, но были и яростные противники. В конце концов возобладало мнение мастера Вересова, заявившего: «Да вы что? Хотите, чтобы педераст был объявлен чемпионом республики? Да вы понимаете, как после этого будут смотреть на нас? И в Комитете, и вообще все? Нет, не бывать этому!» И чемпионом республики был объявлен Веремейчик.

Рубан собрал документы и направил запрос в Ленинград с тем, чтобы федерация города, где он стал чемпионом, поддержала ходатайство о восстановлении его в мастерском звании. Необходимые бумаги были заверены месткомом завода карданных валов, где тогда работал Рубан. Обсуждение письма происходило в кабинете Ходорова.

«Что будем делать, товарищи? - спросил Наум Антонович - Всё же рабочий коллектив просит, нужно что-то отвечать». Повисло молчание. «Так какие есть мнения, как будем поступать с этим запросом?» «Не знаете? А вот так!» - воскликнул Ходоров и, скомкав письмо, бросил его в урну.

Через пару месяцев Рубан сам появился в Ленинграде и зашел в Клуб, где был принят Ходоровым, причем, по свидетельствам очевидцев, весьма радушно. Приближалась Спартакиада, последние доски сборной команды города выглядели слабовато, и Рубан поинтересовался, не найдется ли ему места в команде. В устном фольклоре сохранился ответ Ходорова, данный Рубану при свидетелях: «Во-первых, Женя, вы четыре года были начисто лишены игровой практики, во-вторых, вам до сих пор не вернули мастерского звания, ну а в третьих, я не уверен не е….т ли вас еще и сейчас».

В то время Рубан бывал наездами в Ленинграде. Хотя пребывание в лагере не могло не сказаться на его внешнем виде, держался он достаточно уверенно, непринужденно, порой бывал весел, шутил. Однажды он разговорился с чемпионом Европы среди юношей и будущим гроссмейстером Александром Кочиевым, поступившим на философский факультет университета.

«Слышал, что ты идешь по моим стопам», - заметил ему, улыбаясь, Рубан.

«Лучше я пойду по стопам Анатолия Евгеньевича Карпова, решил я, и перевелся на экономический факультет», - со смехом рассказывал об этом разговоре Кочиев коллегам-шахматистам. Двенадцатый чемпион мира закончил к тому времени экономический факультет ленинградского Университета.

Рубан снова предпринял попытки остаться в Ленинграде, пытался устроиться на работу сторожем, чтобы на первых порах получить хотя бы временную прописку. Снова рассматривалась возможность женитьбы (фиктивной, разумеется). Но и на этот раз все эти попытки кончились неудачей, и Рубан вынужден был окончательно возвратиться в Белоруссию.

«Придется доживать век в вашем болоте», - вздыхал Женя, вернувшись в Гродно.

Звание мастера ему не вернули никогда. В Справочнике шахматиста, вышедшем в 1983 году в Советском Союзе, имя Рубана попросту отсутствует: шахматиста с такой фамилией никогда не было.

На работу Рубана нигде не брали: несмываемое пятно лежало на таком человеке, и на работу устроиться было легче вышедшему по амнистии бандиту или отбывшему срок заключения убийце. На нем было вытравлено клеймо, и на свободе он тоже оставался изгоем и парией.

В конце концов, он получил работу санитара в больничном морге, потом удалось устроиться осветителем в театр Русской драмы. Редким знакомым он говорил, что написал пьесу. Другие утверждают, что он писал детективы. Вполне возможно,  ведь еще будучи студентом философского факультета он, собирая материалы по вокзалам, пивным и прочим злачным местам сомнительной репутации, намеревался писать историю петербургского «дна».

Хотя в театре понимали, что юпитеры на сцену наводит философ и писатель, и относились к нему с уважением, между ним и его окружением всегда сохранялась дистанция, и близких друзей у него не было. Тесное общение и тем более дружба с таким человеком накладывала определенное клеймо и на самого человека и ни к чему хорошему привести не могла. Порой он сталкивался с презрением, смешками и ухмылками, когда и открытыми.

«Затравленность и умученность ведь вовсе не требуют травителей и мучителей, для них достаточно самых простых нас, если только перед нами – не свой: негр, дикий зверь, марсианин, поэт, призрак. Не свой рожден затравленным». Это - Марина Цветаева. Добавить здесь что-нибудь трудно.

Где-то в конце 70-х годов ему дали новый срок, два года, и он снова отправился в лагерь. Потом его снова сослали. Всюду, где ни жил бы тогда Рубан: Чита, Кострома, Волковысск, он играл в шахматы и становился чемпионом всех этих городов.

Вернувшись в Гродно, он какое-то время работал инструктором в шахматном клубе, но продержался там недолго, его выгнали за пьянство. Но он всё равно приходил в клуб и, просиживая там целыми днями, читал книги, взятые в городской библиотеке. По философии, по искусству, детективы, всё, что попадало под руку.

Помимо связей, протекавших где-то в тайной жизни Евгения Николаевича, в своей повседневности он был до конца связан с шахматами.

Молодые белорусские шахматисты, встречавшиеся с Рубаном, вспоминают, что по уровню развития, знанию философии, литературы рядом с ним в республике и поставить было некого; выделяясь на общем сером фоне, Рубан казался им кладезем знаний.

Но не все думают так, можно услышать о нем диаметрально противоположные суждения. Здесь нет противоречия: одни говорят о блестящем эрудите, интересном собеседнике, яркой личности, другие - об эксцентричном, грязном, спившемся нищем; это известный случай сидящих в одной камере людей и глядящих на волю: один видит грязь на решетке, другой звезды на небе.

В те редкие моменты, когда перепадали деньги, он ходил на концерты классической музыки или в местный театр, но случалось это нечасто: алкоголь был главной статьей расхода. Свидетели вспоминают, как на каком-то турнире после крепкого застолья, когда вечер вошел уже в ту стадию, когда громкость сказанного играет значительно большую роль, чем смысл разговора, а ненормативная лексика вплетается сама собой в любую сказанную фразу, кто-то хватился: куда-то делись два собутыльника: Рубан и калининградский мастер Олег Дементьев, тоже уже покойный. Волновались, впрочем, недолго: оба обнаружились на балконе, где вели дискуссию о поэзии раннего Мандельштама.

Он не был брезглив и никогда не отказывался от подарков: поношенного костюма, старых башмаков, гордо благодарил, хотя и мог тут же пропить (случалось, и пропивал) дареное. Он пил каждый день. И помногу. Хорошо если водку, но случалось и напитки, не продававшиеся в винных отделах гастрономов. На закуску он не претендовал и часто пил натощак. Пил с каждым, кто подносил ему: одни расплачивались таким образом за уроки, другие за партии блиц, третьи - просто за знакомство и разговор со знаменитым когда-то шахматистом. Однажды, выиграв какой-то приз в Минске, он купил матери подарок, но до дома не довез: пропил и деньги и подарок...

Мастер из Гродно Владимир Веремейчик, живший с Рубаном в одном номере гостиницы во время какого-то турнира, вспоминает, что пока не были пропиты все деньги и талоны, ежедневной нормой Рубана были две бутылки водки в день. Случалось, пил и до партии и во время ее. Очень скоро не осталось ни денег, ни талонов, и его ежедневный рацион стал предельно прост: вода из водопровода и буханка хлеба. Когда Веремейчик, попытался провести ему параллель с лагерем, Рубан, никогда не распространявшийся о своих годах в заключении, только усмехнулся: нет, в лагере было хуже.

Нервная система его была изношена совершенно, он был подвержен перепадам настроения, и нередко был попросту не в состоянии владеть собой. Как-то, зайдя в Минске в шахматный Клуб, скандалил и, вспомнив прошлое, обругал непечатно мастера, причастного к его дисквалификации в далеком 1959 году.

Это был уже сильно изменившийся, неряшливо одетый, грязноватый, помятый и подопустившийся человек. Таким он запомнился ленинградцам, видевшим Рубана в Гродно в конце восьмидесятых годов. Он мог часами расспрашивать их о городе, где прошли самые светлые его годы, вспоминал шахматы, вернее, шахматных знакомых.

После перестройки ситуация несколько изменилась, в конце 1989 года в Москве была создана первая «Ассоциация сексуальных меньшинств», но в Белоруссии многое оставалось по-прежнему, да и медленно доходили перемены до его гродненского далека. Он жил в двухкомнатной квартирке со старухой-матерью на ее крошечную пенсию в полнейшей, беспроглядной нищете.

Не соответствует действительности слух о его участии в этот период в каком-то бизнесе; разве что считать таковым продажу на рынке привезенной кем-то из Польши утвари, с тем, чтобы немедленно вечером того же дня пропить свою долю от выручки.

Пару раз он играл в каких-то опенах в Польше, – ведь от Гродно до границы рукой подать, но лучшие годы давно остались позади, здоровье было разрушено окончательно, и, хотя ему было тогда только за пятьдесят, жизнь была почти уже прожита.

Согласно Спинозе, важнейшей движущей силой в человеке, как единстве духа и тела, является «стремление упорствовать в своем собственном существовании в продолжение неограниченного времени». В эти последние годы его жизни, когда не было уже ни советской власти, ни ее карающих законов, так мешавших Рубану «упорствовать в своем существовании», функции этой жестокой власти взяли на себя ужасающая нищета, болезни, алкоголь.

Пьяный, он попал под машину. Больница. Две недели состояние его оценивалось как критическое, потом пошел на поправку, но неожиданно умер. «Три креста», - качал головой врач, производивший вскрытие, - «три креста», застарелый, залеченный сифилис in recto...»

Денег на похороны у матери не было; их дала женщина, сидевшая за рулем машины. Некому было и хоронить его: ни у кого из бывших собутыльников времени не нашлось, и гроб с его телом несли Владимир Веремейчик, пятнадцатилетним подростком сыгравший свою первую в жизни партию с мастером, первым гродненским мастером, местной знаменитостью, чемпионом Ленинграда, приехавшим тогда на несколько дней домой, да три ученика Веремейчика, воспитанники местной шахматной школы.

Официальная дата его смерти, проставленная на справке, выданной в домоуправлении - 17 ноября 1997 года, но она не заслуживает доверия: Веремейчик вспоминает, что это был теплый день ранней осени, и деревья стояли еще совсем зеленые. Похоронили его за чертой города, километров в тринадцати от него, так что здесь блюстители библейских традиций могут быть спокойны. Название у этого места нет, все зовут его просто: Кладбище. Есть табличка с его именем, но памятника нет, конечно.

Уже после его смерти приезжал в Гродно бывший режиссер местного драматического театра, ныне американский житель, говорил, что пьеса Рубана была напечатана в Америке и даже вроде где-то поставлена; хотел отдать гонорар матери Жени, но отдавать его было уже некому...

В Петербурге на углу Большой Конюшенной и Волынского переулка, напротив и чуть-чуть наискосок от Чигоринского Клуба, где так часто бывал Рубан, расположена ассоциация «Крылья». Так назывался роман Михаила Кузмина, посвященный «скользкой» тематике и вызвавший в начале прошлого века большие пересуды. Эта организация занимается проблемами сексуальных меньшинств.

У Гесиода есть фраза: прежде бы мне умереть или позже родиться. Кто знает, как могла бы сложиться судьба Жени Рубана, родись он в другой стране, или в той же самой, но тридцатью, скажем, годами позже. Тридцать лет – мгновение нескончаемого Хроноса, но и почти всё, когда речь идет о жизни взрослого человека.

Стал ли бы он философом, как ему хотелось всю жизнь? Историком? Писателем? Шахматистом? Кто может знать это. Как известно, времена не выбирают, в них живут и умирают. Не выбирал своего времени и он.

2004


* * *

Good As You

Пытаясь найти следы Евгения Николаевича Рубана в поисковой программе, я обнаружил, что человек с таким именем, отчеством и фамилией был чемпионом Ленинграда по шахматам в 1966 году, но это я уже знал.

Зато мне удалось обнаружить Рубанов, судьбы которых какими-то пунктирными линиями напоминают жизненный путь шахматного мастера, хотя время их земного существования отделено от того десятками, а то и сотнями лет. Не являясь мистиком и не веря в реинкарнацию, всё же предложу их читателю.

Рубан Василий Григорьевич (1742-1795). Родился в Белгороде Киевской губернии, из казаков. С 1764 года в Петербурге, сотрудничал в сатирических журналах «Ни то ни се», «Трудолюбивый муравей», «Старина и новизна». С 1774 года - секретарь князя Потемкина. В 1786 году коллежский советник, переводчик в Военной коллегии. Последние годы жизни провел в нужде, одиночестве и болезнях. Умер в Петербурге, похоронен на Большеохтинском кладбище.

Рубан Григорий Степанович, родился в 1940 году. Талантливый человек, не сумевший реализовать себя по причине взрывного характера, закончил жизнь алкоголиком.

Но есть и благополучные судьбы. Вот одна из них: шахматист, коллега Евгения Николаевича: Рубан Вадим. Родился в 1964 году. Международный гроссмейстер. Депутат Новосибирского областного совета.

А вот и двойной тезка чемпиона Ленинграда 1966 года, ровно на десять лет моложе его: Рубан Евгений, 1951 года рождения. Выпускник Новосибирского электротехнического института. Основатель ЗАО «Сотовая компания», тоже Новосибирск. В июне 2001 года председатель совета директоров. С 2000 первый заместитель гендиректора ОАО «Вымпелком-Регион», Москва. Что здесь сказать, хорошая, добротная биография.

До сегодняшнего дня ученые спорят о причинах гомосексуализма. Существуют различные версии и теории, предполагающие, что природа этого явления – результат послеродового развития. Гомосексуализм связывают с генетикой или гормональной предрасположенностью. «Нет любви естественной, рядом с которой появляется, как ее противоположность, любовь противоестественная, - говорят они. - Конечно, те, кто придерживается противоположного мнения, вправе говорить о любви моральной и неморальной, дозволенной и недозволенной. Это чувство, являясь человеческим изобретением, а не данностью, определенной природой, не входит в категорию пищеварения или содержания воды в организме. Гомосексуализм часто называют перверсией или половым извращением. Если допустить, что естественен не половой инстинкт как таковой (обусловленный наличием соответствующих органов, рецепторов, нервных узлов и т.д.), но определенный, заранее объявленный способ удовлетворения этого инстинкта, то ничего ненормального не было бы в объявлении "половым извращением" гетеросексуальных отношений».

Некоторые ученые полагают, что гомосексуализм - результат врожденной предрасположенности к бисексуализму, и что в зрелом возрасте под влиянием конкретных обстоятельств гомосексуальные наклонности могут проявиться у всех людей. Сторонники принципа поведенческой психологии считают, что сексуальная ориентация формируется от общего психического настроя. Представители науки дают порой взаимоисключающие ответы на вопрос о том, как люди становятся геями. Одни считают, что гомосексуальность изначальна, как личная судьба человека, в которой только обнаруживается и реализуется заложенное природой или сформированное в раннем детстве. Другие объясняют проблему воспитанием и социальной средой: совращением кем-нибудь подростка, семейными условиями, психотравматическими переживаниями детства. Существует и мнение, что гомосексуальность – результат сознательного выбора, индивидуального саморазвития.

Так что же это? Каприз природы? Извращение? Распущенность? Биология?

Известно, что ни греки, ни римляне не делали различия между гомосексуализмом и гетеросексуализмом, и у них не существовало понятия гомосексуальности. Противопоставляя фаллос всем отверстиям человеческого тела, они различали другое: активность и пассивность. Да и сейчас биологи знают, что мужское и женское начало в человеке – понятия очень относительные, и что сочетание этих двух начал в природе приводит порой к самым неожиданным комбинациям.

Платон, в отличие от нас, не понимал, что такое любовь мужчины к женщине. Он полагал, что хотя любовь и не безразлична к полу, но под этим словом подразумевал отношения мужчин. В «Симпозиуме» он превозносил достоинства гомосексуализма и считал, что однополые партнеры могут быть превосходными солдатами.

В первоначальном варианте текста, известном как клятва Гиппократа, врач брал на себя обязательства воздерживаться от любых половых желаний и намерений по отношению к кому бы то ни было – женщине, свободному мужчине или рабу.

Само слово «гомосексуализм» появилось только в 1869 году. В России в первой половине XIX века говорили «человек известного вкуса».

Вяземский писал Пушкину, как при одном таком человеке сказали, что одна девушка хороша, как роза. « “Что Вы говорите, как роза, она даже хороша, как розан”- отвечал человек известного вкуса». В обществе к этой склонности относились избирательно. Когда речь шла о друзьях, Пушкин говорил об этом иронически-весело, чему свидетельствует его письмо и стихотворное послание Филиппу Вигелю, слабость которого к юношам была общеизвестна.

Другим было отношение поэта к тем, кто был ему неприятен. В советское время власти испытывали немалые трудности в связи с известной пушкинской эпиграммой о назначении на должность вице-президента Петербургской Академии Наук князя Михаила Дондукова-Корсакова:

В Академии Наук
Заседает князь Дундук.
Говорят не подобает
Дундуку такая честь;
Почему ж он заседает?
Потому что жопа есть.

В наиболее радикальные времена советской власти последняя фраза печаталась так: «Потому что есть чем сесть», что, конечно, много слабее, не говоря о том, что теряется смысл эпиграммы; в более либеральные времена «жопа» попросту заменялась многоточием, заставляя волей-неволей вспомнить концовку известного анекдота: как же так: слово есть, а жопы нет?

Другую эпиграмму Пушкина на министра князя Нессельроде в связи с положением его в камергерство вообще не печатали, и только благодаря устному творчеству был сохранен для потомства этот блистательный образец фривольной пушкинской поэзии.

На диво нам
И всей Европе
Ключ камергерский, золотой
Привесили к распутной жопе,
И без того всем отпертой.

Слово «гомосексуалист» не было в ходу в России; раньше гомосексуалистов называли как правило «содомитами». Во многом противоречивый Розанов писал в «Людях лунного света»: «Пока не найдено средства пробудить в содомите влечения к женщине (вот пусть работают юристы и медики), - оставьте им совокупление, какое они имеют…»

В свое время современников шокировали гомосексуальные стихотворения и образ жизни Михаила Кузмина. Его повесть «Крылья» была понята исключительно как прославление «порока», хотя Блок после напечатания «Крыльев» писал: «Имя Кузмина, окруженное теперь какой-то грубой, варварски-плоской молвой, для нас – очаровательное имя». В этой книге один из героев ее Штрупп разъясняет юноше, что тело дано человеку не только для размножения, что оно прекрасно само по себе, что однополую любовь понимали и ценили древние греки.

На протяжении двадцатого века отношение к сексуальным меньшинствам в России менялось не раз. Если до 1917 года гомосексуализм преследовался, и осужденный по статье 995 подвергался лишению всех прав и отдаче в арестантские роты от четырех до пяти лет, то после революции положение изменилось.

Хотя Ленин писал, что в области брака и половых отношений близится революция, созвучная пролетарской, взгляды основателя Советского государства на сексуальные проблемы были гораздо примитивнее воззрений Маркса и Энгельса. Упоминание гомосексуализма в его трудах можно встретить только раз, когда он предлагал дискредитировать швейцарского социалиста Роберта Гримма, объявив того педерастом. Вряд ли Женя Рубан знал об этом и хотел отомстить вождю, когда говорил в столетний ленинский юбилей, что ложится спать и встает вместе с Владимиром Ильичом.

С декабря 1917 по 1933 годы законов против добровольного мужеложества в Советской России не было, и советские сексологи того времени на всех зарубежных конгрессах, защищая подлинную свободу в молодой республике Советов, резко критиковали фарисейский Запад, где все должно было оставаться за кулисами, в «приличии».

В Большой Советской Энциклопедии 1930 года гомосексуализму посвящена огромная статья, в которой приводятся имена многих выдающихся людей. Помянув, что за границей действуют так называемые «законы о нравственности» и критикуя их, автор писал, что «законодательство, направленное против биологического отклонения, является абсурдным само по себе и не дает реальных плодов, оно действует крайне вредно на психику гомосексуалистов».

Начиная с 1933 года гомосексуализм стал преследоваться по закону. 24 мая 1934 года «Правда» и «Известия» одновременно публикуют статью Горького «Пролетарский гуманизм». Он писал в ней: «…в стране, где мужественно и успешно хозяйствует пролетариат, гомосексуализм, развращающий молодежь, признан социально преступным и наказуем, а в "культурной стране" великих философов, ученых, музыкантов он действует свободно и безнаказанно. Уже сложилась саркастическая поговорка: "Уничтожьте гомосексуализм – фашизм исчезнет"».

Горький имел в виду Германию, где к власти уже пришел Гитлер, но гомосексуалисты еще не были отправлены в концентрационные лагеря. Впрочем, ждать пришлось недолго, и вскоре гомосексуализм стал преследоваться по закону и в Германии, и гомосексуалисты, также как евреи и цыгане, оказались за колючей проволокой. Очевидно, что запрещение добровольных гомосексуальных актов между взрослыми людьми было проявлением растущей нетерпимости ко всякому неконформизму, от политического до бытового, к любой непохожести вообще, и не случайно введение наказания за гомосексуализм совпало с ожесточением тоталитарной системы в Советском Союзе и приходом к власти нацистов в Германии.

Народный комиссар юстиции РСФСР и глава шахмат в стране Николай Крыленко объяснил этот шаг правительства следующим образом:

«…Мы говорим: В нашей среде, господин хороший, тебе не место. В нашей среде, среди трудящихся, которые стоят на точке зрения нормальных отношений между полами, которые строят свое общество на здоровых принципах, нам господчиков этого рода не надо. (...) Кто же главным образом является нашей клиентурой по таким делам? Трудящиеся? Нет! Деклассированная шпана. (Веселое оживление в зале, смех). (…) Деклассированная шпана либо из отбросов общества, либо из остатков эксплоататорских классов. (Аплодисменты). Им некуда податься. (Смех). Вот они и занимаются …педерастией. (Смех). Вместе с ними, рядом с ними под этим предлогом в тайных поганых притончиках и притонах часто происходит и другая работа – контрреволюционная работа. Вот почему этих дезорганизаторов наших новых общественных отношений, которые мы хотим создать среди людей, среди мужчин и женщин, среди трудящихся, этих господ мы отдаем под суд и устанавливаем для них наказание до пяти лет лишения свободы…»

Гомосексуализм был таким образом прямо увязан с контрреволюцией; была введена Статья 121, согласно которой добровольное половое сношение мужчины с мужчиною наказывалось лишением свободы на срок до пяти лет.

Несмотря на то что статья была введена, уже тогда власти стремились по возможности избегать ее. Поэта Николая Клюева осудили по совсем другой статье, и наказание оказалось значительно тяжелее предусмотренного Уголовным Кодексом. Любопытно, что в книге, посвященной последнему ссыльно-тюремному периоду жизни Клюева, вышедшей в 1995 году, довольно подробно описываются его мытарства, но нет ни слова о гомосексуальности поэта, без всякого сомнения, известной автору этой книжки.

Илья Эренбург в своих мемуарах вспоминает о разговоре с Андре Жидом в тридцатых годах: «Всем известно, что на свете существуют люди, сексуальная жизнь которых является исключением. Андре Жид сделал из патологического казуса боевую программу. Он пошел на разрыв со многими друзьями, на неприятности, на газетную шумиху. Незадолго до своей поездки в Советский Союз он пригласил меня к себе: меня, наверное, примет Сталин. Я решил поставить перед ним вопрос об отношении к моим единомышленникам. Я хочу поставить вопрос о правовом положении педерастов…» Я едва удержался от улыбки; стал его вежливо отговаривать, но он стоял на своем. Он был протестантом, даже пуританином не только по формации, но и по характеру, и вот он стал фанатичным моралистом аморальности».

Характерно, что Эренбургу трудно дается определение сексуальных предпочтений Андре Жида: патологический казус? аморальность?

В Большой Советской Энциклопедии, выпущенной уже после войны, объясняюще-советующий тон сменился другим: «буржуазные ученые считают гомосексуализм психопатическим явлением, они расценивают гомосексуализм как врожденную аномалию, как биологический вариант. В советском обществе с его здоровой нравственностью гомосексуализм, как половое извращение, считается позорным и преступным». Статья заканчивается сожалением, что в буржуазных странах, где гомосексуализм представляет собой выражение морального разложения правящих классов, он фактически ненаказуем, и подтверждается наличие в СССР 121 статьи в Уголовном кодексе за подобное преступление.

В 1966 году, когда Евгений Рубан выиграл чемпионат Ленинграда, число осужденных по этой статье составило 0,1 % от всех заключенных, но советской статистике особого доверия нет: Рубан ведь тоже был осужден по другой статье - за хулиганство.

В России слово «гомосексуалист» постепенно выпало из повседневного обихода, замененное на «гей» или «голубой». Часто употребляющееся в разговорном языке «гей» - на первый взгляд, не что иное как английское «gay» – веселый, беспутный. На самом деле это слово было сконструировано в недрах организаций, борющихся за права сексуальных меньшинств, и является аббревиатурой GAY – Good As You (ничем не хуже тебя, такой же, как и ты).

Не менее распространен для обозначения гомосексуалистов термин «голубой». Одни полагают, что это слово появилось впервые в лагерном арго в 40-х годах в выражении «голубая лента», обозначавшим пассивного гомосексуалиста, другие ссылаются на сказку А.Толстого «Золотой ключик», в которой фигурирует Мальвина, девочка с голубыми волосами, третьи объясняют появление этого жаргонного словечка якобы имеющимся у гомосексуалистов пристрастием к нижнему белью голубого цвета. Известна шутка бывшего гомосексуалиста, вставшего на гетеросексуальный путь и называвшим свое гомосексуальное прошлое «моим голубым периодом», по аналогии с творчеством Пабло Пикассо. Когда перестройка была уже в разгаре, «Комсомольская правда», не зная как определить сексуальные предпочтения Микеланджело, назвало его «голубеньким».

Это слово, получившее теперь повсеместное употребление, дало возможность обыграть многие обычаи, праздники и песни советского времени: «Голубой вагон», «Голубой огонек»... Поэты-песенники особенно любили это слово, поэтому для шуток здесь появилось неисчерпаемое поле возможностей: «А вокруг голубая, голубая тайга», «Голубая метель запорошит мой дом», «Голубые глаза хороши, только мне полюбилися карие», не говоря уж о голубом небе, которое можно найти почти в каждом лирическом тексте.

Просматривая сборник советских песен, я наткнулся на «Гвардейскую польку», довольно популярную в то славное время. Увлеченному темой, слова ее показались мне несколько странными. Судите сами:

Замечтался некстати
Молоденький солдатик:
- Кабы тут имелись дамы,
Сплясали бы тогда мы!
А ефрейтор хохочет:
- Повязывай платочек,
С кавалером чин по чину
Станцуешь за дивчину!
Не беда, что мало
Короткого привала!
Не беда, солдаты,
Что сапоги тяжеловаты!
Подхватили сержанта
Два бравых лейтенанта –
Наилучшего партнера
Нашли они без спора.

Ясно, что цензорам, а цензуре в советское время подвергалось все отпечатанное типографским способом, включая приглашение на свадьбу или похороны, даже в голову не приходило вглядеться попристальнее в текст этой песни. Впрочем, не думаю, что автор этих слов В. Гурьян вкладывал в них какой-то, привидевшийся мне смысл, хотя, конечно, никогда не знаешь.

Среди жаргонных образований, употребляемых в этой области, в том числе самими геями, есть немало и остроумных. Фонд Чайковского пытался одно время наладить журнал с веселым названием «Гей-славяне», а памятник Карлу Марксу в Москве напротив «Плешки», скверика перед Большим театром, называется «Директор Плешки».

«И здесь, и там, и в Роттердам через Попенгаген», напоминает в числе прочего и о голландско-скандинавской толерантности в этом вопросе.

Немало терминов заимствовано из музыкального и балетного мира: «па-де-буре», «па-де-де», «па-де-катр». «Даже скрипку не успел настроить», «Не устраивай мне мизансцены», а хореографическое училище имени Вагановой в Петербурге, известное своими вольными нравами, называется на этом специфическом жаргоне «Педродрочилищем».

Это училище, которое закончил и один из лучших танцовщиков современности Рудольф Нуреев, находится в самом центре города, буквально в двух шагах от Екатерининского садика. Здесь же - Аничков Дворец с его знаменитым шахматным кружком, из которого вышло немало именитых гроссмейстеров. Садик, где стоит памятник Екатерине Великой, традиционное место встречи геев (и шахматистов!), давно получил название Катькиного садика. Само название это какое-то игривое, и еще большую игривость придавало ему изменение свистящих в слове «садик». У каждого там была свою компания: шахматисты – шахматисты, голубые – голубые, и хотя с тех пор прошло немало лет, популярность Катькиного садика, в особенности в светлые летние вечера, ничуть не меньшая, чем сто лет назад: и сегодня на скамейках его можно увидеть играющих в шахматы, а ближе к ночи встретить молодых людей с ярко накрашенными губами и явными следами косметики на лице.

В то время когда Евгений Рубан давно уже отбывал свой срок в лагере, вышел в свет «Курс советского уголовного права», авторы которого писали, что «в советской юридической литературе ни разу не предпринималось попытки подвести прочную научную базу под уголовную ответственность за добровольное мужеложство, а единственный довод, который обычно приводится (моральная развращенность субъекта и нарушение им правил социалистической нравственности), нельзя признать состоятельным, так как отрицательные свойства личности не могут служить основанием для уголовной ответственности, а аморальность деяния недостаточна для объявления его преступным».

Но с точки зрения тоталитарного сознания, гомосексуалист был опасен для советской власти уже тем, что он являлся диссидентом. Общество жестокого принудительного единообразия, пытающееся контролировать не только мысль, но и ширину брюк и длину волос, не могло быть сексуально терпимым; авторитаризм плохо совместим с сексуальным, как и всяким другим плюрализмом.

Известный российский сексолог И.С. Кон вспоминает, что в 1974 году при подготовке в академическом журнале статьи «Понятие дружбы в древней Греции» две ученые дамы потребовали, чтобы даже невинное слово «гомоэротизм» не употреблялось в статье, и оно было заменено на «эти специфические отношения». В массовой печати, отмечает Кон, говорить об «этом» было немыслимо, разве что глухими намеками. В сборнике русских переводов Марциала было выпущено 88 стихотворений, в основном те, где упоминалась педерастия или оральный секс, а при переводах арабской поэзии любовные стихи, адресованные мальчикам, переадресовывались девушкам.

Уже после того как Рубан вышел из заключения, в советской прессе появилось несколько статей, в которых впервые за долгие годы упоминался гомосексуализм, причем всегда в таком контексте, что он отождествлялся с преступностью, безумием и антисоветскими взглядами.

В «Советском спорте» несколько раз печатались материалы, в которых указывалось, что культуризм ведет к гомосексуализму и даже убийству. А в «Литературной газете» от 23 ноября 1977 года появилась статья под названием «Неотъемлемое право синьора Пеццано», в которой едко высмеивался итальянский активист движения за права гомосексуалистов, устроивший 15 ноября в Москве демонстрацию в защиту этих прав в СССР. Ничего не имея против демонстрации, которую высланный из Советского Союза итальянец хочет провести в Венеции, автор язвительно замечает: «Ну что ж, каждый, как говорится, сходит с ума по-своему. Этого права у господина Пеццано, а также у организаторов "Бьеннале несогласия" никто отнимать не намерен».

В начале 80-х годов в первом в СССР учебном пособии по половому просвещению, выпущенном тиражом миллион экземпляров, гомосексуализм определялся не только как опасная патология, но, как и «посягательство на нормальный уклад в области половых отношений», а в 1986 году тогдашний заместитель министра здравоохранения публично заявил: «У нас в стране отсутствуют условия для массового распространения заболевания: гомосексуализм как тяжелое половое извращение преследуется законом».

В конце 1989 года, когда перемены во всем становились очевидными, на вопрос, как следовало бы поступить с гомосексуалистами, 33 процента опрошенных ответили - ликвидировать, а 30 процентов – изолировать; отношение к ним было не лучше чем к проституткам, наркоманам, неполноценным от рождения, больным СПИДом, не говоря уже о бродягах и алкоголиках. Многие лозунги лишь подкрепляли стереотип, что гомосексуализм, проституция и наркомания – явления одного порядка, и что никакого снисхождения «этим людям» оказывать нельзя.

Хотя в конце 1989 года в Москве была создана первая Ассоциация сексуальных меньшинств, и члены ее выступили с программным заявлением: «Мы никого не стремимся обратить в свою веру, но мы таковы, какими нас сделала природа. Помогите нам перестать бояться. Мы – часть вашей жизни и вашей духовности. Это не на наш и не ваш выбор», процесс декриминализации гомосексуализма в России затянулся до 1993 года, когда был опубликован указ, полностью отменивший статью 121. Сделано это было главным образом под давлением международного общественного мнения и осуществлено без широкого оповещения и разъяснения в СМИ. Но даже если бы об отмене указа кричали на каждом углу, вряд ли изменилось бы общее отношение к «голубым». Выросшим в атмосфере запретного, неизображаемого, неназываемого перестроиться очень трудно, даже если объявить о перестройке во всеуслышание.

Сейчас, когда уже никого не увидишь описаниями ситуаций для русской литературы необычных, когда имена знаменитых модельеров, танцовщиков, актеров и певцов у всех на слуху, а лица – на стекляшках телевизоров, общее отношение к таким людям в России мало изменилось. Разве что в гамму отношений в диапазоне фразы от «я бы таких расстреливал» – до сих пор не так уж редко звучащую в России по этому, как, впрочем, и по другим поводам, до – «предоставить самим себе», чаще можно услышать – «меня это не интересует».

В сентябре 2005 года 67% опрошенных отнеслись к гомосексуализму отрицательно. Законопроект о восстановлении уголовной ответственности за гомосексуализм и статьи 121 в том виде, какая она существовала при советской власти, был внесен еще совсем недавно на заседании Думы, но отклонен, хотя Владимир Жириновский призывал карать гомосексуализм смертной казнью.

Понятия, в свете которых наши представления систематизированы и сформированы, постоянно меняются, равно как и моральные принципы. Так же как фотографические карточки человека, начиная с его младенчества до старческого возраста являют нам совершенного разные физические обличья его, так и отношение человека в разных стадиях жизни к различным вопросам зависит от множества причин, и порой кажется, что речь идет о разных людях, настолько  отличны суждения одного и того же человека. Нет нужды говорить, что время, в которое выпало жить индивидууму, оказывает огромное влияние на его взгляд в вопросах морали и нравственности.

Критик пушкинской поры, читая «Руслану и Людмилу», находил, что «невозможно не краснеть и не потуплять взоров» от таких строк:

А девушке в семнадцать лет
Какая шапка не пристанет?
Рядиться никогда не лень!
Людмила шапкой завертела
На брови, прямо, набекрень,
И задом наперед надела.

Что казалось предосудительным два столетия тому назад и от чего здесь следует потуплять взоры, сегодня представляется загадочным. Я начал даже вдумываться в последнюю строку стихотворения великого поэта, у которого есть гораздо более фривольные строки, но бросил бесполезное занятие, устыдясь порочных мыслей.

«Думаю исключительно об искоренении из себя пагубный страстей» - писал однажды Петр Ильич Чайковский. «Я так заматерел в своих привычках и вкусах, что сразу отбросить их, как старую перчатку, нельзя. Да притом я далеко не обладаю железным характером и после моих писем к тебе уже три раза отдавался силе природных влечений»... – признавался он в другой раз своему брату Модесту. Был период, когда он подписывался в письмах к нему Петролина, называя брата Модестина, советуя тому «излечиваться от гомосексуальных наклонностей, пока не поздно». После быстро закончившегося брака композитора неприкрытая радость старого друга его поэта Апухтина была очевидна: он напомнил Чайковскому, что его искренним друзьям «всё равно, под каким соусом ты любишь спаржу: под кислым, или сладким, или жирным».

В пятидесятых годах прошлого века в Консерватории разразился большой скандал – несколько преподавателей и студентов были обвинены в гомосексуализме. Дело разбирали на открытом партийном собрании в Большом зале. Особую пикантность событию придал тот факт, что тогдашний министр культуры Н.А. Михайлов с гневом заявил, что эти мерзкие люди занимались своими гнусными делами здесь, в стенах Консерватории, носящей святое имя Чайковского.

Раньше даже намек на сексуальные наклонности Чайковского воспринимался как кощунство, и факт, который в советское время тщательно скрывался, стал сегодня общеизвестным и изменил у многих представление о великом композиторе.

«Я был в шоке, когда узнал, что он был "голубым", – сказал один из почитателей музыки Чайковского. - Он был моим кумиром. Как и Фредди Меркури».

Даже в начале третьего тысячелетия людям, выросшим при советской власти, трудно избавиться от старых представлений в этом вопросе.

Борис Носик в своей, недавно вышедшей книге о Миклухо-Маклае бродит вокруг да около, но, не решаясь назвать вещи своими именами, пишет о сексуальной ориентации известного путешественника в высшей степени осуждающе: «... два слова об этой несчастной тайне Миклухо-Маклая, которая меня так опечалила, ибо нынче более чем когда-либо (да еще тут во Франции, или в соседней Бельгии), чувствительны мы к этой беде и угрозе – просто спасу нет от несчастных извращенцев. Так что эта тайная беда Маклая кажется мне устрашающей. И всё же я не отшатнулся от своего героя. И рад был получить однажды, после беседы по Русской службе французского радио, письмо из Петербурга от слушателя, человека моего поколения. Он писал мне, что Маклай остался его любимым героем даже после того, как он услышал по радио мой рассказ. Я ответил ему, что и моим героем он остался тоже. Тем более что он очень старался исцелиться. И кажется, преуспел. Только жизнь уже подошла к концу...»

Все религии мира относятся к гомосексуалистам резко отрицательно. В исламе они приравнены к свиньям и ворам. Если обратиться к первоисточникам – Корану, и особенно к священным предписаниям, и истолковать всё, что написано о гомосексуальности буквально, то окажется, что быть геем и одновременно мусульманином невозможно и даже опасно: «Убей того, кто делает это, и убей того, кто дозволяет сделать это над собой» (речь идет об активном и пассивном партнерах).

Конечно, ни о каком буквальном прочтении священных текстов сейчас не может быть и речи, но и о терпимости по отношению к геям со стороны ислама тоже говорить не приходится. Более того, в некоторых мусульманских странах до сих пор гомосексуальные отношения строго караются, иногда вплоть до смерти.

В Ноевых законах гомосексуализм – извращение, позорящее человеческое достоинство; он противоречит цели половых сношений как средства размножения и потому, как всякое пролитие семени втуне, подлежит запрету. Эти законы, однако, менее строги, чем законы Торы. Но и в средние века гомосексуализм считался столь ужасным преступлением, что раввины даже разрешали выдавать грешников цивильным властям для обычного, а не раввинатского суда.

Гомосексуалисты в Израиле сегодня находятся под огнем еще более ожесточенной критики ортодоксальных евреев в связи с проводимым ими ежегодным праздником. Иерусалимский раввин Давид Басри заявил в прошлом году, что «гомосексуалисты еще хуже зверей, потому что звери не ведают, что творят».

Христианство относится к гомосексуализму не лучше ислама и иудейской религии. Библия предупреждает, что ни блудники, ни мужеложники, ни воры, ни пьяницы Царства Божия не наследуют, гомосексуализм назван мерзостью и скверной, и за этот тяжкий грех предписывается побитие камнями, другими словами - смерть.

Геи в Западной Европе чрезвычайно опасаются, что если к власти придут религиозные, действительно христианские партии, а не имеющие это определение только в названии, произойдет резкое наступление на их права, вплоть до официального запрещения гомосексуализма.

«Европейская толерантность – это, конечно, очень приятно, - говорит Гидон Франк. Ему тридцать лет, он амстердамец и гей. - Но гомосексуалисты даже на Западе отдают себе отчет в том, что если ситуация в мире изменится в худшую сторону, возникнут экономические проблемы, затрагивающие всех, эта толерантность может улетучиться очень быстро, и ответ за возникшие проблемы придется держать меньшинствам, что уже бывало в истории человечества. Судьба Рубана трагична, но вот в восемнадцатом веке, например, когда схваченные на месте преступления два гомосексуалиста, предстали перед судом, наиболее суровому наказанию подверглась как раз активная сторона: как ты мог сделать такое, ты ведь такой же, как мы? Это было, по понятиям судей, еще хуже, чем шалости другой стороны. А в Латинской Америке и сейчас преследованиям подвергается только пассивный гомосексуалист».

Есть люди, которые и сегодня рассматривают параграфы Библии, где речь идет о гомосексуализме, как на свод законов. Но не все. Другие толкователи Нового Завета, не боясь прослыть богохульниками, утверждают, что величайшим из гомосексуалистов был сам Христос. Известна его неизменная сдержанность с представительницами противоположного пола, и еще Дидро затруднялся определить его сексуальные предпочтения: на эти мысли философа навели сцены в Кане Галилейской, где Христос смотрел то на грудь девушки, то на ляжки святого Иоанна.

Американский писатель Филипп Рот представляет его в ночной сорочке, подставляющим то одну, то другую щеку, и вообще со всеми повадками гея. Согласно некоторым сексологам, двуполость его очевидна, его женственные черты могли вызвать не только покорность человека Всемогущему, но и покорность пассивного гея активному. Они полагают, что христианской церкви, давно признавшей ошибочным преследования и жестокое обращение со многими, мысли которых не соответствовали ортодоксальной линии, церкви, реабилитировавшей многих безвинно пострадавших и пересмотревшей свои мнения по целому ряду важнейших вопросов и признавшей гея епископом, осталось сделать еще один последний шаг: признать геем посланника Бога на земле.

Когда я разговаривал с друзьями и знакомыми, большей частью людьми в возрасте, жившими когда-то в Советском Союзе, кое-кто из них вспоминал слова Старого Завета по отношению к гомосексуалистам, перешедшие потом в Новый Завет: «выведи за город и побей камнями».

Другие подчеркивали, что, хотя и не являются людьми верующими, их мнение здесь полностью совпадает с библейским.

Третьи не придерживались такой радикальной точки зрения, но в их суждениях ясно чувствовались отрицательные интонации, когда иронические, чаще презрительные. Даже сейчас, живущие в разных странах мира, вспоминая те времена, Женю Рубана, стесняясь факта знакомства и общения с ним, на всякий случай просили не называть их имен. Испорченный длительным пребыванием в одной из самых толерантных стран в мире, я спрашивал у них: «Почему?» - но точной формулировки получить не мог. «Мне просто было бы неприятно, если мое имя будет упомянуто в таком контексте», - говорили они в ответ.

Кандидат в мастера, эмигрировавший из Советского Союза еще до ареста Рубана, сказал, что если бы он знал тогда о наклонностях Евгения Николаевича, просто не мог бы сосредоточиться на партии с ним, настолько само присутствие Рубана было бы ему неприятно.

Все они без исключения являются не только людьми с высшим образованием, но и специалистами в своих областях.

Доктор медицины, бывший ленинградец, в юношеские годы увлекавшийся шахматами, уже четверть века живущий в Соединенных Штатах, сказал: «Когда я покинул Советский Союз, мне было тридцать семь лет, я был кандидатом медицинских наук и относился к этому, безусловно под влиянием советской пропаганды, однозначно: грязь, стыд, жуть, и правильно делают, что пятерку дают, и надо сажать. Но в принципе, если и заходила когда-нибудь об этом речь, то все звучало больше абстрактно, проходило на втором плане, мы все старались об этом не думать, отодвигать это куда-то на задворки мышления, поскорее перевести разговор на другое...

Мой покойный отец, уважаемый человек, профессор медицины, в первый год своего пребывания в Америке писал в газете "Новое русское слово" о способе, радикально решающем проблемы преступности, именно: поставить в центре Нью-Йорка виселицы и публично вздергивать на них убийц. Мы никогда не говорили с ним о гомосексуализме, но его точка зрения по этому вопросу не подлежит ни малейшему сомнению, и очень характерна для людей, выросших при советской власти.

Мой личный взгляд на эту проблему после четверти века пребывания в США резко изменился, сейчас я вполне терпимо отношусь к людям, имеющим такую наклонность, и, хотя, может быть, где-то в глубине души испытываю какой-то дискомфорт, на наши отношения это не влияет никак, и моими друзьями могут быть люди различной сексуальной ориентации. Проблема эта настолько сложная, что не только одним предложением, здесь одной страницей не отделаешься, да и сотней, конечно, тоже. Здесь всё переплелось: физический, психологический, медицинский аспекты. История с Рубаном - это частный случай одной большой комплексной проблемы, и чем больше наука узнаёт об этом, тем в больших догадках она теряется...»

Лев Квачевский, ленинградец, шахматист и диссидент, получивший четыре года тюрьмы по политической статье в то же время что и Рубан, вспоминает: «Без всякого сомнения, Рубан, не понимал, что ждет его в лагере. Вероятно, он полагал, что тюрьма, лагерь является местом, где он встретит людей такой же судьбы, идеализируя себе это учреждение. Выйдя на свободу и уже готовясь к эмиграции, я встретил Рубана в Екатерининском саду. Я не знал тогда, за что он сидел, и когда общался с ним до ареста, снабжая его всякими книгами, даже не подозревал об этом. Когда я узнал о причинах его заключения, я не мог больше относиться к нему по-прежнему. Я смотрю на таких людей сквозь призму лагеря. Мне кажется, что таким людям ни в чем нельзя доверять, их легко взять, я видел в лагере это не раз. Признаю, что это очень сложная вещь, но я не хотел бы иметь другом такого человека».

Лев Альбурт, чье мнение о Рубане и о том, какое влияние он оказал на его судьбу, я уже привел, говорит, что на его отношении к человеку это не влияет, но признает, что при всех прочих условиях, это является отрицательным фактором.

Мой амстердамский знакомый, отец двух сыновей-подростков, уехавший из России лет пятнадцать тому назад, признает: «Мое отношение к этому вопросу очень изменилось, конечно, после моего пребывания в Голландии. Тем не менее, если бы я узнал, что мои сыновья вырастут геями, для меня это было бы трагедией. Думаю, что не для моей жены, голландки, которая думает: "Только бы они были счастливы, а как – их дело..."»

С изменением законодательства гомосексуализм перестал считаться отклонением в сексуальном поведении людей. Эта тема, находившаяся так долго в России под запретом, набрала ход с огромной скоростью и не знает тормозов. Вырвавшись из клетки, однополая любовь оказалась такой же дикой и неуправляемой, как и многое в России начала двадцать первого века. Сегодня уже никого не удивляют открытые форумы геев, с экрана телевизора идет реклама элитности гомосексуальных отношений. Пропаганда сексуальных меньшинств обрушивается на бросающуюся из одной крайности в другую Россию зачастую с исключительной назойливостью, бравадой и подчас агрессивностью и нередко вызывает неадекватную реакцию общества.

Порой виной этому являются сами геи. Известно, что в таких городах, как, например, Сан-Франциско, Нью-Йорке, Берлине, Амстердаме и других существуют районы, называемые гей-гетто, с более высокой концентрацией сексуальных меньшинств. Конечно, эти гетто не имеют ничего общего с еврейскими кварталами, так называемыми Ebreo Borghetto, имевшимися в средние века в итальянских городах, наименование которых сократилось позже до ghetto – гетто. И уж тем более в понятие гей-гетто не вкладывается того зловещего смысла, какой приобрело это слово во время Второй мировой войны: улицы гей-гетто доступны, разумеется, для всех жителей города, равно как и магазины, кафе, бары и дискотеки, в основном на них ориентированные.

Но получается парадокс: с одной стороны геи хотят быть воспринимаемы как равноправные члены общества, с другой – сами с удовольствием огораживаются от остального мира, подчеркивая свое отличие. В тайных, а теперь и явных братствах гомосексуалистов имеется некий комплекс отверженности и элитарности.

В начале двадцать первого века ушла отверженность, но чувство элитарности – осталось. Мысль, что кто-то «наш», неизменно присутствует не только в кругах российских геев, но и у куда более раскрепощенных геев Запада. Это понятие «наш», распространенное у «голубых», только способствует их добровольному отчуждению. В России довольно распространено мнение, что «ими все схвачено», и шутка о цветах государственного флага России: красные боролись с белыми, а победили голубые - отражает взгляд на эту проблему очень многих в стране.

Интерес к этой проблеме и меняющееся отношение к ней нередко объясняется вестернизацией сознания в стране. Александр Солженицын утверждает, что «из-под железного занавеса на Западе, подтекала в Россию вонючая жижа». Он не говорит конкретно о гомосексуализме, хотя о его отношении к этому вопросу сомневаться не приходится.

Впрочем, об этом еще до Солженицына писал Николай Клюев, сам пострадавший из-за жестоких законов о гомосексуализме:

По горбылям железных вод
Горыныч с Запада ползет.

Следует отметить, что значительно более либеральное отношение на Западе к этой проблеме имело место далеко не всегда. Во время Второй мировой войны секретный код немцев - «Энигму» раскрыл выдающийся английский математик Тьюринг (1912-1954). И хотя нацисты постоянно меняли шифровку, ежедневно рассекречивалось 2000 приказаний исключительной важности. Не будет преувеличением сказать, что машина Тьюринга внесла огромный вклад в дело победы союзников в войне: сообщения берлинской «Энигмы» расшифровывала лондонская «Ультра». А ее создатель Тьюринг покончил с собой в тюрьме из-за его открывшейся гомосексуальной связи. Он был приговорен судом к принудительному лечению по закону, не менявшемуся с 1533 года и который британский парламент отменил только в 1967 году. В Соединенных Штатах либерализация этих законов началась несколько раньше – в 1961 году. В Германии упоминание об ответственности за гомосексуализм исчезло из законодательства в 1969 году, в Болгарии в 1975, в Испании – в 1978 году.

В своей недавней речи к Сенату президент Буш резко выступил против браков между геями, заявив, что мы не позволим никаких покушений на «священный институт брака». Но даже в либеральных штатах Соединенных Штатов отношение населения к проблеме и сегодня самое различное. Когда в Нью-Йорке полицейские-геи гордо идут в Pride Parade по Пятой Авеню, с тротуаров им кричат, сотрясая плакатами с обличающими надписями не согласные со столь откровенным проявлением того, что им кажется грехом: «Читайте Библию, жопошники».

Несколько лет назад писатель Фазиль Искандер и пианист Николай Петров предложили даже ввести нравственную цензуру в России «в связи с нашествием на телеэкраны агрессивной прослойки сексуальных меньшинств. Мы не какие-нибудь шведы с голландцами, где выставляют свои пороки напоказ… Навязывать нам то, что всегда было чуждо духу россиян, тем более отвратительно», - заявили они. Дискуссии, которые теперь ведутся в России, имеют почти такой же характер, как и полвека назад на Западе.

Тридцать пять лет назад, когда я смотрел широко открытыми от изумления глазами на мир, вдруг распахнувшийся передо мной, я впервые увидел по голландскому телевидению дискуссионную программу, в которой обсуждались проблемы гомосексуализма. «Я не имею ничего против, - объявила свою точку зрения замужняя женщина среднего возраста. - У меня полно друзей-геев, мне они совершенно не мешают, и все они добрые, отзывчивые, вот у нас на работе, например…»

«Спасибо, но я не могу принять ваших комплиментов, - прервал ее поразительной красоты шатен с вьющимися волосами, - я не хочу, чтобы мне позволяли быть добрым и симпатичным, пусть я в чем-то другой, но я такой же, как и вы, я тоже бываю порой раздраженным или злым, неприветливым или угрюмым».

В Амстердаме в доме напротив моего на последнем этаже живет средних лет пара. Они не женаты, хотя и подумывают об этом, но только для случая «если с одним из нас что-нибудь произойдет, чтобы не было юридических проблем...» Славные, приветливые, разговорчивые, я вижу их иногда выгуливающих собаку. Оба очень спокойные, отдыхать ездят в места массового туризма, большей частью в Торремолинос в Испанию, оба любители классической музыки, довольно правые в своих политических убеждениях, обычная семья, средний класс. Детей у них нет. Раньше они подумывали о том, чтобы усыновить ребенка, но потом эта идея как-то растворилась, а теперь и поздно: обоим уже за пятьдесят. Они вместе уже двадцать четыре года. Одного из них зовут Виллем, другого – Ханс. Виллем работает в банке, а Ханс занимается домашним хозяйством и исправно ждет к ужину своего Виллема, зажигая свечи и расставляя повсюду свежие цветы. Надо ли говорить, что они не делают секрета из своих отношений, и все соседи прекрасно о них осведомлены.

Голландский славист и писатель Кейс Верхейл в годы своего студенчества неоднократно бывал в Ленинграде и не раз виделся с Иосифом Бродским. Оба они родились в одном и том же 1940 году, один в Ленинграде, другой в маленьком голландском городке. Было и общее детское увлечение: фильмы о Тарзане, которыми они увлекались мальчишками. Но воспоминания об этих фильмах были окрашены у обоих в разные цвета. Если для Иосифа трофейные фильмы о Тарзане, которые после войны шли на экранах Советского Союза, олицетворяли дух свободы и индивидуализма и определяли его отношение к Западу, то для Кейса «Тарзан был мужским телом, огромным и обнаженным, которое я видел по средам после школы в «Синема Паласе» в нашем городишке: оно двигалось туда-сюда в черно-белой полумгле. Сюжет меня не интересовал, но лет в двенадцать я не пропускал случая почувствовать себя вблизи этого тела, заплатив полгульдена из карманных денег. Впрочем, от стыда и сознания, что Иосиф хочет услышать от меня другое, я сообщил ему лишь то, что я, как и он, в свое время восхищался Тарзаном».

А вот как Верхейл рассказывает об одной из встреч с Бродским в Ленинграде в конце шестидесятых годов: «...он после минутного молчания завел речь о предмете, о котором мне прежде никак не удавалось толком поговорить с ним. Другие друзья проявляли живой интерес, когда я (для начала понемножку и присматриваясь, какова будет реакция), рассказывал о своих отношениях с Кейсом. Мне это казалось лучшим способом намекнуть, что я гомосексуален, не называя вещи сразу же своими именами. О том, что для них данный вопрос может оказаться деликатным, я догадался по тому, что в кругу моих разговорчивых литературных друзей я ни разу не слышал и слова о чьей-либо гомосексуальности. Рассказывая о Кейсе, я демонстрировал, что у них нет совершенно никаких оснований считать мою форму сексуальности чем-то проблематичным: смотрите, всё в полном порядке, я тоже по-своему приспособлен к жизни.

Соответствующей была и реакция на мои рассказы, сопровождающаяся неуверенным, но искренним любопытством в отношении моего партнера. Позднее, когда я приехал в Москву вместе с Кейсом и его приняли везде с радостью, я услышал, что то, как я рассказывал о нашей совместной жизни, действительно помогло моим друзьям преодолеть шок.

И только на Иосифа мои слова оказывали противоположное воздействие. Помню, как он отреагировал в первый раз: то ли якобы, то ли вправду не понимая, что к чему, и в любом случае с первой же минуты отрицательно. Когда я рассказал, что по возвращении из России собираюсь съехаться с Кейсом, Иосиф ответил резко: «С парнем? Ни в коем случае! Это ж каждый вечер будет пьянка, да еще и бабы». Присутствовавший при разговоре давний друг Иосифа, Толя Найман, покачал головой и взглянул на меня (я-то всё понимаю), а ему сказал: «Не валяйте дурака. Хотят – пусть съезжаются». Но Иосиф остался хмур и нетерпеливо сменил тему разговора. Теперь, когда он уже обязан был понять, что о бабах, во всяком случае, в том смысле, в каком он имел в виду, речи нет, он сразу не пожелал слушать дальше. Так и повелось, со временем это переросло в молчаливый конфликт между нами. Он часто заговаривал о девушках, а когда я, желая в ответ противопоставить свой мир секса, опять заговаривал о Кейсе (на какие-либо замечания о молодых людях из числа наших общих русских знакомых я не отваживался вовсе), лицо его затуманивалось облаком досады. Он упрямо не произносил ни слова до тех пор, пока я не замолкал и не был готов начать разговор о другом.

Но во время той прогулки именно он обратился к больной теме. Как всегда, он говорил не о себе или обо мне, а о нейтральном предмете – опять об одном из любимых англоязычных поэтов. «Ты не думаешь, что Оден стал религиозен из-за своей ненормальной любви. Ведь человек в таком случае должен постоянно осознавать безвыходность своей жизни, острее, чем другие».

Верхейл вспоминает, что он пришел в бешенство от этого замечания Бродского: «”Выкинь из головы раз и навсегда, что оденовская форма любви, как ты это называешь, по определению должна означать катастрофу. Я могу быть с другом счастлив или несчастлив, точно так же, как ты с подругой. Может, оно и правда, что отношения между людьми никогда не удаются вполне, но это никак не связано с природой их увлечений”, - тон моей тирады явно напугал его, потому что он ничего больше не сказал. Еще минут пятнадцать мы со злым выражением лица шли рядом. Лишь постепенно напряжение ослабло, и мы осторожно заговорили о другом».

После того как в 1972 году Бродский покинул Советский Союз, он очень часто бывал в Амстердаме. Всякий раз он встречался с Кейсом Верхейлом и уже по-другому смотрел на их отношения с Кейсом Смитом, равно как и на всю проблематику в целом. Когда в 1987 году Бродскому вручали Нобелевскую премию, ему - согласно принятому ритуалу - предложили пригласить шесть человек на заключительный банкет, и среди самых близких друзей лауреата был и Кейс Верхейл.

Воспитание и страна проживания играют для формирования взгляда на эту проблему более значительную роль, чем образование, интеллигентность и политические предпочтения. Образованность сама по себе не избавляет от предрассудков и предубеждений, но, при прочих равных условиях, облегчает их преодоление.

Шахматы очень популярны в Голландии. Но если голландские шахматисты имеют очень высокую репутацию, о женщинах, несмотря на переезд в страну китаянки Пенг, того же сказать нельзя. В женских чемпионатах в последнее время встречаются большей частью одни и те же имена. Несколько лет назад я увидел фамилию, которую раньше не встречал вовсе. Выяснилось, что Колейн Оттен с рейтингом примерно 2250 действительно дебютантка турнира, но многообещающим талантом назвать ее было трудно: Колейн было сорок пять лет. Еще за год до участия в чемпионате Колейн числилась в мужском списке Федерации шахмат страны под именем Ян Оттен. Не могу сказать, что голландские СМИ не заметили появление необычной дебютантки, отметив вышеизложенный факт, но на этом дело и кончилось. Можно себе представить тот ажиотаж, внимание прессы и телевидения к ее персоне в России, если бы она вообще была допущена к соревнованию. Выступила Колейн, кстати говоря, в чемпионате примерно в свою силу и заняла одно из последних мест.

Факты, рассмотренные в новой исторической перспективе, выглядят по-другому, чем нам это представлялось когда-то. Меняются понятия, в свете которых наши представления были сформированы, и наши взгляды меняются безостановочно. Общепринятая сегодня позиция сексологов и психиатров Запада - признание безоговорочной, безусловной нормальности гомо- и бисексуальности, что еще несколько десятилетий назад казалось вызывающим и невозможным. Но ведь в средневековье левша тоже считался человеком, помеченным чертом. Да еще совсем недавно в Советском Союзе полагали, что от этого можно отучить как от вредной привычки, как, например, от ходов h3 и а3, нередко делающимися в дебюте начинающими, дабы избежать связок и полусвязок.

Почти всегда неприятие относится к какой-то определенной группе людей. Человек порой испытывает чувство злобы по отношению к этим голубым, жидам, иванам, фрицам, макаронникам. Но ему и в голову не придет простая невежливость, если он оказывается лицом к лицу с каким-то конкретным представителем этой группы.

Немало людей впадает в ярость и совершенно не приемлет суждения других, если они не соответствуют их собственным, или хотя бы имеют какие-либо отклонения от их личных мнений. Надо ли говорить, что различные взгляды людей на проблему гомосексуализма делают мнения еще более полярными и очень часто – непримиримыми.

Тема этого повествования и поныне воспринимается многими как низменная и неприличная. Понимая это, я не захотел всё же капитулировать перед мнением некоторых знакомых и незнакомых пуристов и отказаться от размышлений по этому поводу. Несмотря на возможную и вполне вероятную иронию, а, может быть, и враждебность со стороны немалой группы читателей, я решил следовать тому, что считаю правильным, даже если это противоречит моей натуре или даже идет вразрез с моими вкусами. Я помнил, что об одиозных вещах, когда они становятся предметом обсуждения, следует говорить без утайки и каких-либо церемоний, и старался следовать этому принципу.

Вера Павловна – в незапамятные времена главный методист отдела спорта при Дворце пионеров в Ленинграде воскликнула однажды, уж не помню по какому поводу: «Но об этом даже нельзя думать!» Она не догадывалась, что нет опасных мыслей, но, может быть, опасен сам процесс мышления, и то, что вчера казалось недопустимым и странным, сегодня становится вполне нормальным, а завтра будет удивительным, почему оно должно было вообще замалчиваться.

В приключениях Гулливера война между тупоконечниками и остроконечниками вспыхивает из-за проблемы - с какого конца разбивать вареное яйцо. Слова, сказанные Свифтом, что яйца следует разбивать с того конца, с какого удобнее, а какой более удобный, должно быть предоставлено совести каждого, справедливы и в этом случае.

Касаясь этой темы и протягивая тоненькую ниточку к шахматам, следует упомянуть Петра Петровича Потемкина, чья сознательная жизнь пришлась на первые десятилетия ушедшего века. Этот период в России был характерен раскрепощением, в том числе и сексуальным, определенных слоев общества, и одной из характернейших фигур того периода была фигура Потемкина, поэта, шахматиста, музыканта, актера.

Он закончил историко-филологический факультет Петербургского университета, и в одно время с ним на том же факультете учились Осип Мандельштам и Николай Гумилев.

Потемкин был виртуозом стиха, незаслуженно забытым сегодня, а его книга «Смешная любовь» прогремела тогда в Петербурге, и каждый знал его стихотворение, начинавшееся так:

Когда весной разводят
Дворцовый мост, не зря
Гулять тогда выходят
Под вечер писаря.
Штаны у них раструбом,
Штиблеты – чистый лак.
Идет, сверкая зубом,
Хихикая в кулак...

Равно как и надпись, сделанную на стене литературного кафе «Вена» на Васильевском острове: «В Вене три девицы – Veni, Vidi, Vici»,
Потемкин первый применил так называемую «внушенную рифму», когда пропуски рифмующихся слов должны быть угаданы самим читателем.

     Нет.
Не прошло еще недели,
Ты уехал, ты забыл...
Ах, как скучен зов метели,
Шорох снежных крыл!
Рябь морозных, белых стекол
Золотит фонарный свет...
Кто ты? Где ты, ясный сокол?
Ты вернешься?..

Он был человеком многих дарований, писал фельетоны, стихи, прозу для детей, занимался переводами, был одним из автором «Сатирикона». Его одобряли такие поэты, как Анненский, Брюсов, Маяковский; высоко ценил Гумилев и упрекал своего друга за дилентатизм и нежелание всецело отдаться творчеству. Будущий мэтр петербургских поэтов чувствовал в лирике Потемкина и в нем самом что-то ценное и пленительное.

Богемная атмосфера побуждала тогда не к сосредоточенному и замкнутому в себе образу жизни, а наоборот, к раскрытию всех своих дарований и разнообразному проявлению их. Он регулярно бывал в известнейшем петербургском кафе поэтов - «Бродячей Собаке». В «Собачьей книге», лежавшей на специальном столике при входе, рядом с именами Саши Черного, Тэффи, Ахматовой, Гумилева, Кузмина, Северянина, Георгия Иванова и многих других можно было найти немало экспромтов Потемкина.

Он был автором коротких и остроумных скетчей, написанных специально для подмостков «Собаки», сам их и ставил, нередко и играл главную роль. Порой он импровизировал на трубе, но чаще танцевал, причем очень искусно, нередко в паре с танцовщиком Борисом Романовым, впоследствии балетмейстером Метрополитен-опера.

Для завсегдатаев «Собаки» он был просто Петей Потемкиным, и они всегда произносили это имя с улыбкой и симпатией. Наступившая война выдвинула на сцену новых героев, и окружавшее очарованием фигуру Потемкина, его сдержанный и грустный лирический юмор был заменен бунтарским голосом Маяковского. Потом пришла революция.

Он эмигрировал сначала в Прагу, потом переехал в Париж, где начал работать в «Последних Новостях». Потемкин опубликовал сборник стихов, писал театральные миниатюры для эмигрантских театров, а в 1926 году снимался в Венеции в фильме «Казанова».

Он был неразрывно связан с богемным довоенным Петербургом, и без Петербурга и того воздуха он просто не мог жить. Особенно это было заметно на поминках по «Бродячей собаке», устроенных в Париже самим Потемкиным. Грусть его на этом вечере была горькой, трагической. От былой веселости не осталось и следа, он осунулся, вид имел угрюмый, и за бедным эмигрантским ужином прочел длинный стихотворный экспромт, посвященный умершей «Собаке». Свои разнообразные дарования Потемкин особенно щедро тратил в тех случайных импровизациях, которые в данную минуту могли быть драгоценными и почти никогда не бывают долговечными. Такие люди, привязанные ко времени и месту, были и будут всегда, были они и в шахматах.

Я так подробно и останавливаюсь на личности Потемкина потому, что Петр Петрович имел непосредственное отношение к шахматам, и его любовь к игре зародилась еще до того, как он стал признанным поэтом. Можно сказать, что он и стал поэтом вследствие своего увлечения шахматами.

Владимир Пяст, друг Блока и сам поэт, вспоминает: «У меня по субботам (...) собирались мои знакомые, молодые шахматисты, и начинался очередной турнир. (...) Я много писал лирических стихов, на столе у меня лежали книги Бальмонта, Брюсова и других, которые, отрываясь от партии во время хода противника (и этой невнимательностью досаждая ему немало), Потемкин и перелистывал. Клянусь, я ни малейшим образом не собирался сделать "поэтом" своего тогдашнего приятеля. (...) Отнюдь не я, но сами Бальмонт, Брюсов, Вячеслав Иванов, – а более всех Андрей Белый и Александр Блок, с подражания чьей "дегеративности" он и начал в своих серьезных стихах, - силою своего громадного таланта сделали почитывавшего их стихи в промежутках между ходами шахматиста – поэтом».

Читая письмо поэта Сергея Городецкого Блоку от 6 февраля 1906 года, можно услышать два шахматных мотива: во-первых, там упоминается Петр Петрович Потемкин, во-вторых, дочь Городецкого стала впоследствии женой Рихарда Рети.

Оказавшись в Париже, Потемкин не забыл своего увлечения и, если выпадала свободная минута, играл в шахматы, но эмигрантская газетная поденщина отнимала почти все время.

Потемкин был знаком с Алехиным еще по Петербургу, встречался с ним и в Одессе в 1919 году, потом в эмиграции, а 3 февраля 1925 года в Париже присутствовал на рекордном сеансе одновременной игры вслепую выдающегося русского шахматиста, о чем написал подробный отчет в эмигрантский журнал.

В том же году он начал писать роман о шахматистах, но вскоре скоропостижно скончался. Ему было сорок лет.

Шахматный кружок, им созданный, существует в Париже до сих пор и носит его имя. Именно Потемкину обязана ФИДЕ, собравшаяся на самое первое заседание в Париже в 1924 году, своему девизу «Gens una sumus» – «Все мы одна семья».

Станет ли этот, очень потускневший в последние годы девиз, девизом нашей повседневной жизни?

2005


  


Смотрите также...